Мы. Рассказы

В самом деле: есть ли где счастье мудрее, безоблачнее, чем в этом чудесном мире. Сталь – ржавеет; древний Бог – создал древнего, т. е. способного ошибаться человека – и, следовательно, сам ошибся. Таблица умножения мудрее, абсолютнее древнего Бога: она никогда – понимаете: никогда – не ошибается.

Буду вполне откровенен: абсолютно точного решения задачи счастья нет еще и у нас

Я уверен, дикарь глядел на «пиджак» и думал: «Ну к чему это? Только обуза». Мне кажется, точь-в-точь так же будете глядеть и вы, когда я скажу вам, что никто из нас со времен Двухсотлетней Войны не был за Зеленой Стеною.

В такие дни видишь самую синюю глубь вещей, какие-то неведомые дотоле, изумительные их уравнения – видишь в чем-нибудь таком самом привычном, ежедневном.

– Дети – единственно смелые философы. И смелые философы – непременно дети. Именно так, как дети, всегда и надо: а что дальше?

Человек – как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать…

Раньше мне это как-то никогда не приходило в голову — но ведь это именно так: мы, на земле, все время ходим над клокочущим, багровым морем огня, скрытого там — в чреве земли. Но никогда не думаем об этом. И вот вдруг бы тонкая скорлупа у нас под ногами стала стеклянной, вдруг бы мы увидели...
Я стал стеклянным. Я увидел — в себе, внутри.

затылок у него – это какой-то четырехугольный, привязанный сзади чемоданчик

У стеклянной двери – старуха, вся сморщенная, и особенно рот: одни складки, сборки, губы уже ушли внутрь, рот как-то зарос – и было совсем невероятно, чтобы она заговорила. И все же заговорила.

Возле двери – какой-то незнакомый мне, низенький, с сотым, тысячным, пропадающим в толпе лицом, и только руки необычайно длинные, до колен: будто по ошибке наспех взяты из другого человеческого набора.

...последний раз зачерпнул глазами из ее синих глаз.

— Чрезвычайно, чрезвычайно любопытно! Послушайте: а не согласились бы вы… заспиртоваться? Это было бы для Единого Государства чрезвычайно… это помогло бы нам предупредить эпидемию… Если у вас, разумеется, нет особых оснований…

Вы, женские нумера, кажется, неизлечимо изъедены предрассудками. Вы совершенно не способны мыслить абстрактно. Извините меня — но это просто тупость.

Какой абсурд: он - счастливее нас! Может быть, счастливее меня - да; но ведь я - только исключение, я болен.

Все это, не умирая, не исчезая,  - только прикрыто дневным светом

И будто комната у меня — не четырехугольная, а круглая, и без конца — кругом, кругом, и всё одно и то же, и нигде никаких дверей.

А там, за стеною, буря, там - тучи всё чугуннее: пусть! В голове - тесро, буйные - через край - слова, и я вслух вместе с солнцем лечу куда-то... нет, теперь мы уже знаем куда - я за мною плантеы - планеты, брызжущие пламенем и населённые огненными, поющими цветами, - и планеты немые, синие, где разумные кмни объединены в организованные общества, - планеты, достигшие, как наша земля, вершины абсолютно, стопроцентного счастья...

Это противоестественно: мыслящему - зрячему существу жить среди незакономерностей, неизвестных, иксов.

Тишина. Падают сверху, с ужасающей быстротой растут на глазах - куски синих башен и стен, но им ещё часы - может быть, дни - лететь сквозь бесконечность; медленно плывуи невидимые нити, оседают на лицо - и никак их не стряхнуть, никак не отделаться от них.

Там, наверху, над головами, над всеми - я увидел её. Солнце прямо в глаза, по ту сторону, и от этого вся она - на синем полотне неба - резкая, угольно-чёрная, угольный силуэт на синем. Чуть выше летят облака, и так, будто не облака, а камень, и она сама на камне, и за неб толпа, и поляна - неслышно скользят, как корабль, и лёгкая - уплывает земля под ногами...