Это новая версия страницы книги. Часть функций ещё в работе — мы добавляем их постепенно.

Ваша оценка

4,1

(1,8K)

Соглядатай

Name: Соглядатай
Rating: 4.1 (1854 reviews)
Author: Владимир Набоков
ISBN: 978-5-9985-0042-8

Владимир Набоков

"Соглядатай" - повесть выдающегося русского писателя Владимира Набокова, иронично и виртуозно обыгрывающая давнюю литературную тему двойничества. Главный герой повествования, живущий в Берлине русский эмигрант, оскорбительным образом избит ревнивым мужем своей любовницы и, не в силах пережить унижения, решается на самоубийство. Однако и в "послесмертии" его не до конца умершее "я" продолжает существовать среди знакомых ему прежде людей, переживает неразделенную любовь и внимательно соглядатайств...

Жанры

Издательство:

Азбука-классика

Серия:

Белая серия (мини)

ISBN:

978-5-9985-0042-8

Год издания:

2009

Язык:

Русский

Твердый переплет, 112 стр.

Тираж: 4000 экз.

Формат: 70x90/32 (113х165 мм)

Возрастные ограничения:

12+

Содержание

Соглядатай, повесть
стр. 5-107
Предисловие автора к американскому изданию «Соглядатай»
Автор: Владимир Набоков
стр. 108-111

История

Соглядатай. // Современные записки. 1930 г. Кн. XLIV. C. 91-152.

Затем повесть вышла в 1938 г. в одноименном сборнике, куда вошли ещё 12 рассказов, в издательстве «Русские записки», Париж. В 1978 г. сборник был переиздан репринтным способом издательством «Ардис» (Анн Арбор).

Первое набоковское произведение, написанное от лица повествователя.

Сюжет

Построением своим рассказ этот имитирует детективную историю, но на самом деле автор отрицает какое бы то ни было намерение сбить со следа, озадачить, одурачить или еще как-нибудь надуть читателя. На самом деле только тот читатель, который поймет сразу, получит настоящее удовольствие от „Соглядатая“. Не думаю, чтоб даже самым внимательным и легковерным читателям этой мерцающей сказочки пришлось долго размышлять над тем, кто такой Смуров. Я испробовал ее на пожилой англичанке, на двух аспирантах, на тренере по хоккею, враче и двенадцатилетнем отпрыске соседа. Ребенок сообразил первым, сосед — последним…

из предисловия Набокова к английскому изданию «Соглядатая» 1974г

Критика

В этом рассказе Набоков созрел, и с этой поры для него открылся путь одного из крупнейших писателей нашего времени… началась зрелость именно с „Соглядатая“… „Соглядатай“ что-то в корне изменил в калибре произведений — они перестали умещаться под своими обложками

Н. Берберова.

В «Соглядатае» представлен художественный шарлатан, самозванец, человек бездарный, по существу чуждый творчеству, но пытающийся себя выдать за художника. Несколько ошибок, им совершенных, губят его, хотя он, конечно, не умирает, а только меняет род занятий, — потому что ведь в мире творчества он никогда не был и перехода из одного мира в другой в его истории нет. Однако в «Соглядатае» намечена уже тема, ставшая центральной в «Отчаянии», одном из лучших романов Сирина.

В.Ходасевич

Рейтинг LiveLib

4,1

1,8K оценки

5
41%
4
40%
3
16%
2
2%
1
1%

Ваша оценка

Прочитали 2180Хотят прочитать 1212

Рецензии

nika_8
21 мая 2020
Посмертный сон или изощрённый способ защититься от жизни?
Русский эмигрант в Берлине работает гувернёром и параллельно крутит интрижку с замужней женщиной. Она, как бы между прочим, сообщает, что у неё очень ревнивый муж…
Одним, как вскоре выяснится, не самым прекрасным вечером он читает своим воспитанникам рассказ Чехова, когда вдруг его зовут к телефону. Вскоре появляется господин с толстой тростью в руке и организует для нашего героя-повествователя «маленький урок».
Далее герой сообщает нам о своём самоубийстве, которое, однако, не мешает ему следить за происходящим в этом мире… или самому порождать то, что в нём происходит.
Перед попыткой самоубийства к герою приходит ощущение вседозволенности. Он понимает, что скорая смерть даёт ему полный карт-бланш. Можно безнаказанно обокрасть или даже лишить жизни любого прохожего. И никакого страха, стыда или угрызений совести. Вспоминается бальзаковский Растиньяк с его размышлениями о том, стоит ли «одним шевелением пальца» убивать богатого мандарина в далёком Китае, если можно не опасаться последствий... Правда, и воспользоваться плодами «неблаговидного» поступка будущий соглядатай тоже уже не сможет.
Всё, что герой рассказывает читателю потом, можно считать своеобразным полусном-полуявью - реальностью, которую выдумало и наполнило персонажами, событиями и деталями нездоровое сознание. Может быть, перед нами попытка рассказчика перевести своё нездоровье в созидательный процесс, окупить его творчеством?.. На английский повесть переведена как «Глаз» («The Eye»). То есть повествователь отделил себя от всех остальных - его нельзя увидеть, он закрыт для опытного познания.
Герой отмечает, что теперь, когда он совершил фатальный выстрел, он может наблюдать за самим собой.
Я шёл по знакомым улицам, и всё было очень похоже на действительность, и ничто, однако, не могло мне доказать, что я не мёртв и всё это не загробная грёза. Я видел себя со стороны тихо идущим по панели, - я умилялся и робел, как ещё неопытный дух, глядящий на жизнь чем-то знакомого ему человека.
Он ставит своей задачей подобрать ключик к неуловимой личности некоего Смурова, который оказывается своеобразным альтер эго самого рассказчика, его маской или, точнее, масками в послесмертии. Рассказчик пытается сложить образ Смурова по своему желанию, но тот то и дело от него ускользает. Смуров не может обрести собственную плоть и продолжает существовать в восприятии других: своего работодателя Вайнштока, любителя вести дневник Романа Богдановича, девушки Вани, в которую Смуров влюбился...
При этом все эти люди его совсем не знают, даже если им и кажется обратное. Они слышат и сохраняют в памяти лишь отголоски.

Не всё ли равно, какой? Ведь меня нет, - есть только тысячи зеркал, которые меня отражают.
Для Вани он – герой, проявивший бесстрашие во время Гражданской войны. Смуров в интерпретации Романа Богдановича жеманный и склонный к клептомании «сексуальный левша», а Вайншток ищет ответы на спиритуалистических сеансах. В представлении соблазнённой им горничной Смуров - иностранный поэт в изгнании. И, конечно, эти отражения отнюдь не застрахованы от изменений со временем.
Читать повесть Набокова можно, конечно, по-разному. Однако, на мой взгляд, необязательно стараться «дойти до самой сути». И без чёткого понимания того, что происходит, она доставляет удовольствие. Лаконичная история, полная иронии, несколько грустного сарказма и важных смыслов. Ирония уже в том, что человек вроде умер, но продолжает наблюдать за своим альтер эго и знакомыми, которые представлены с долей здорового сарказма.
Рассказчик осознаёт, что существует множество версий его двойника Смурова, некоторые из которых могут откровенно противоречить друг друга. И нет среди них более правильной или наиболее правдоподобной. Читатель может выбрать любую версию, которая ему больше по душе.
Подобное обыгрывание множества сходящихся и расходящихся образов можно экстраполировать и на труд литератора. Полифоничный, противоречивый, представленный с разных ракурсов образ в литературе гораздо интереснее, чем картонные, до крайности упрощённые персонажи.
Если допустить, что рассказчик, совершив самоубийство, надеялся освободиться от ощущения собственной беспомощности и незначительности, а также от своей зависимости от окружающих, то что-то, вероятно, пошло не так. Если он надеялся в своём послесмертии, или мнимом послесмертии, обрести покой, то его вновь ждало разочарование. Попытавшись укрыться от действительности, став по отношению к самому себе посторонним, он тем не менее не может сохранить созерцательную отстранённость. Об этом свидетельствует его попытка объясниться с Ваней.
В финале герой, наполовину очнувшись от посмертного сна («сон, лёгкий и безответственный, начинает вдруг остывать явью»), кажется, примиряется с собственной незначительностью и несовершенством всех вокруг. Он склонен принять эфемерность собственной личности.

Да, я счастлив. Я клянусь, клянусь, что счастлив. Я понял, что единственное счастье в этом мире - это наблюдать, соглядатайствовать, во все глаза смотреть на себя, на других, - не делать никаких выводов, - просто глазеть.
«Фальшивое зеркало», Рене Магритт
Читать далее
98 понравилось
13
2,7K
Ludmila888
18 марта 2019
«Двоиться человек вечно, конечно, может, но, уж конечно, будет при этом страдать» (Ф.М.Достоевский)
В повести явно прослеживается идея двойничества, выросшая из «Носа» Гоголя и переосмысленная в «Двойнике» Достоевским, который по праву считал именно себя её первооткрывателем и провозвестником. Справедливо полагая, что ничего нет фантастичнее действительности, Фёдор Михайлович перевёл эту интересную тему из гоголевского мистического мира в мир психологии. В свою очередь, Набоков в отношении к великому русскому писателю, видимо, тоже раздваивался: одна его часть Достоевского ненавидела, но другая – всё-таки любила.
Двойственность человеческой природы и мучительные её противоречия порой приводят к внутреннему раздвоению личности, что и произошло с героем повести Смуровым. На мой взгляд, в «Соглядатае» представлен классический случай развития глубокого невроза после неудавшейся попытки суицида. Герой утрачивает ощущение собственной идентичности, отчуждается от себя, его отношение к собственной персоне становится безличным. «Я был теперь по отношению к самому себе посторонним». Признавая свою невротическую «черту – склонность к навязчивым идеям», он живёт будто в тумане, не понимая ни себя, ни других, ни смысла различных ситуаций. «Всё зыбко, всё от случая». Вопрос «Кто я?» остаётся без ответа. «Где тип, где подлинник, где первообраз?». «Но право же, я ношу маску, я всегда под маской…». Налицо одна из главных характеристик невроза – смещение приложения психических сил от самореализации (развития заложенного потенциала реального Я) на самоидеализацию (развитие фиктивного потенциала идеального Я). Чтобы хоть как-то собрать себя воедино, Смуров пытается свои глубинные проблемы тщательно замаскировать. Один из автоматических способов такой маскировки – соглядатайство, играющее роль невротического защитного механизма для снижения страданий. Если человек воспринимает себя как наблюдателя над самим собой, он тем самым устанавливает чувство единства и ощущение целостности, пусть даже мнимые. Стать собственным отстранённым наблюдателем – компульсивно выбранный вариант искусного отделения себя от своего невроза. Но в результате такого псевдорешения проблемы отчуждённость от своего реального Я только усиливается и образуется порочный замкнутый круг. Исследуя себя, герой получает лишь отдельные части, но не видит контекста, не ощущает причинно-следственных связей. «Ведь меня нет, - есть только тысячи зеркал, которые меня отражают. С каждым новым знакомством растёт население призраков, похожих на меня. Они где-то живут, где-то множатся. Меня же нет».
Подобные феномены раздвоения и наблюдения за собой описываются в психоаналитической литературе, в частности – у К.Хорни. Осуществляемый таким образом процесс – это, конечно, не самопознание, ведущее к развитию и совершенствованию личности, а его прямая противоположность - построение идеализированного, ложного образа себя, то есть фактически – автоматическое сохранение и закрепление невроза. Смуров предпочитает не быть, а казаться, надевая на себя различные маски. «Что скрывать: все те люди, которых я встретил, - не живые существа, а только случайные зеркала для Смурова. … Так, всё их бытие было для меня только экраном». Подобно Нарциссу, герой пытается любоваться не собой настоящим, а своим зеркальным отражением в маскарадном костюме. Заменяя реальность иллюзией, он всё глубже погружается в самообман. Но любые иллюзии рано или поздно лопаются, как мыльные пузыри…
«Это было неожиданно и ужасно. Чудесный мыльный пузырь, сизо-радужный, с отражением окна на глянцевитом боку, растёт, раздувается - и вдруг нет его, только немного щекочущей сырости прямо в лицо».
«И все же я счастлив. Да, я счастлив. Я клянусь, клянусь, что счастлив. Я понял, что единственное счастье в этом мире - это наблюдать, соглядатайствовать, во все глаза смотреть на себя, на других, - не делать никаких выводов, - просто глазеть. Клянусь, что это счастье. И пускай сам по себе я пошловат, подловат, пускай никто не знает, не ценит того замечательного, что есть во мне, - моей фантазии, моей эрудиции, моего литературного дара... Я счастлив тем, что могу глядеть на себя, ибо всякий человек занятен, - право же занятен! Мир, как ни старайся, не может меня оскорбить, я неуязвим. И какое мне дело, что она выходит за другого? У меня с нею были по ночам душераздирающие свидания, и её муж никогда не узнает этих моих снов о ней. Вот высшее достижение любви. Я счастлив, я счастлив, как мне ещё доказать, как мне крикнуть, что я счастлив, - так, чтобы вы все наконец поверили, жестокие, самодовольные...».
В своём финальном монологе Смуров усердно и настойчиво пытается убедить, прежде всего, самого себя в том, что он счастлив. Но эти навязчивые и бессмысленные потуги вызывают лишь сочувствие и жалость к нему. Ведь один из признаков подлинного счастья – отсутствие желания что-то кому-то доказывать, а ещё - доброта и любовь к людям.
Мне кажется, что невроз не следует романтизировать и увековечивать, его желательно признать и начать работу по освобождению из его плена. Хорошо бы двигаться от невроза в сторону роста личности, от идеального, ложного образа себя – к своему реальному, истинному Я. В наше время после несостоявшегося самоубийства человека принято отправлять к психиатру. Набоковский герой, безусловно, тоже нуждался в профессиональной помощи (как минимум – психолога), так как справиться с подобными проблемами самостоятельно крайне затруднительно.
Читать далее
69 понравилось
8
2,2K
nastena0310
25 марта 2023
Наблюдая за наблюдателем
Торопился я чрезвычайно, семенил, семенил, в облачке ландышевой сырости, стараясь ни о чем не думать, стараясь верить в чудную врачующую силу той определенной точки, к которой я стремился. Это был единственный способ предотвратить несчастье: жизнь, тяжелая и жаркая, полная знакомого страданья, собиралась опять навалиться на меня, грубо опровергнуть мою призрачность. Страшно, когда явь вдруг оказывается сном, но гораздо страшнее, когда то, что принимал за сон, легкий и безответственный, начинает вдруг остывать явью. Надо было это пресечь, и я знал, как это сделать.
Несмотря на то, что не все Набоковские произведения мне заходят одинаково хорошо, я каждый раз открываю его книги с предвкушением, потому что чаще да, чем нет, и в большинстве случае мне интересны и его сюжеты, и его филигранная языковая игра, когда читаешь и понимаешь, что можно чуть ли не любую фразу выдернуть из контекста и любоваться ей отдельно, поворачивая под светом собственного разума то одной, то другой гранью. И вот с "Соглядатаем" всё сложилось очень удачно, совсем небольшая, к моему удивлению, повесть смогла и увлечь происходящим, и заворожить великолепным слогом.
Главный герой, бОльшую часть произведения остающийся безымянным после унизительного инцидента, когда его избивает муж любовницы, решает застрелиться, но смерть это не конец... По крайней мере в его случае, посмертие подозрительно напоминает ту самую действительность, в которой он был при жизни, но он-то знает, что всё это игры человеческого разума. Тем не менее играть нужно по правилам, а потому гг, выйдя из больницы, находит новую работу, снимает новое жильё, заводит новых знакомых. Среди которых более всего ему интересны молодая женщина с необычным домашним прозвищем Ваня и некто Смуров, которого гг подозревает в романе с этой самой дамой.
Его навязчивая идея заставляет его провести целое расследование, чтобы раскрыть все грани личности молодого человека, но читатель найдёт подсказки, ведущие к правильному ответу, гораздо раньше. Только это не прибавит ясности, Набоков здесь накрутил-навертел столько пластов, что всю историю можно воспринимать даже не двояко. Реальность или мистика-фантастика? А может игры больного воображения, выверты психики, что не смогла справиться с жизненными обстоятельствами? Реальные люди, призраки, выдуманные персонажи или лишь грани собственного Я? Автор не даст конкретных ответов, но в том-то и суть, они были бы лишними, слишком примитивными для задумки автора.

Так и я понял несуразность и условность моих прежних представлений о предсмертных занятиях; человек, решившийся на самоистребление, далек от житейских дел, и засесть, скажем, писать завещание было бы столь же нелепым, как принять в такую минуту средство против выпадения волос, ибо вместе с человеком истребляется и весь мир, в пыль рассыпается предсмертное письмо и с ним все почтальоны, и как дым исчезает доходный дом, завещанный несуществующему потомству.
Читать далее
49 понравилось
29
1,1K