Homo faber. Назову себя Гантенбайн

Он назвал себя Гантенбайн, он назвал себя Эндерлин, он назвал себя Свобода, он назвал себя Лиля, а то и вовсе никак себя не назвал. С первых же страниц становится ясно, что главный герой не привязан к времени, месту и повествованию — любая мелочь вроде статьи в журнале, чужой истории или просто размышления «что бы было если бы» способно оторвать его от того, о чём рассказывается в данный момент, и зачастую безвозвратно увлечь в далёкие просторы безудержной фантазии. Сразу ясно, что нельзя просто так доверять автору, присмотритесь только к главному герою на первых страницах: он бродит по улицам, преследует людей в толпе, словно пытаясь отгрызть у них кусочки жизней, как жадный и голодный вор. Совершенно ясно, что настоящей собственной жизни у такого существа не было и быть не может, только призрачное и эфемерное нечто.

Значительная часть романа опирается на фантазию «а что бы было бы, если бы здоровый зрячий человек вдруг решил сыграть роль слепого». Было бы занятно, потому что такого рода увечье сразу загоняет человека в другую социальную нишу: слепой никому не уступает дороги, слепой никому ничего не должен, он беспомощен, но может быть при этом полон достоинства. Его задача «…сделать людей чуточку свободнее, освободить их от страха, что ложь их видна». В присутствии слепого люди могут расслабиться и снять маски, показать то, что никогда не решились бы. Слепой не станет судить людей по картинке и внешнему виду. И как трудно быть слепым, когда ты всё на самом деле видишь… Даже не в том плане трудно, что ты постоянно боишься разоблачения, а в том, что на тебя сразу насядет слишком много чужих тайн, которые и придётся учиться не видеть. Зато окружающие сразу начинают относиться к нему лучше: действительно, что может быть приятнее, чем разыграть перед бедненьким слепым балаган и предстать не тем, кем ты являешься, а кем-то гораздо лучше. Или вообще девственно чистым, голым, как Адам, без всех условностей общества. Но сам главный герой, освобождая от необходимости изощрённой лжи других, непрестанно обманывает сам, его маску так просто не сорвать. И вот появляются другие я, другие варианты развития событий. Быть может, зрячие вокруг него куда более слепы, чем он сам? Очень показательна история шарлатана, который всю жизнь был вынужден играть роль посла, да так великолепно, что был лучше настоящих послов. Может ли маска быть нужнее и сильнее собственного я?

Моя самая любимая линия в романе, как ни странно, — в чём выражается любовь и как достичь гармонии в отношениях. Потому что решение Фриша очень нетривиально и вместе с тем очень логично: достаточно закрывать глаза на некоторые вещи. Иногда просто следует быть слепым, потому что всего мира другого человека, как бы он ни был близок и как бы сильно ты его ни любил, разделить невозможно. Любовь вовсе не в обладании.

Эффект бабочки и кризис среднего возраста, когда «его «я» износилось, а другого он не придумал» тоже рассмотрены весьма любопытно. Мир состоит из бессметного количества мелочей и случайностей. В этом суетном мире Гантенбайн придумывает Эндерлина, Эндерлин — Гантенбайна, иногда они встречаются, змея кусает свой собственный хвост. Всё зыбко, разделено на отдельные волоконца историй — и вместе с тем это всего лишь одна история, даже если вдруг среди страниц выплывет какой-то безымянный персонаж, проживёт несколько минут сюжета и благополучно потонет. Не зря через весь роман проходит мотив Гермеса, трикстера и притворщика, — не стоит забывать, что это всё не просто роман, а театр одного очень талантливого актёра по имени Макс Фриш.

С неумолимым течением времени и, как следствие, неотвратимо надвигающейся старостью или просто возрастом немного за..., люди порой переосмысливают свою жизнь и поступки, которые в конечном итоге привели к тому, что человек имеет на данный момент.

Так и наш герой швейцарский инженер Вальтер Фабер, оказавшись на пороге 50-летия, решает вести дневник, в котором, вспоминая прошлое, предается не только воспоминаниям, но и, как водится, размышлениям и анализу собственных слов и поступков, а также тех людей, кто встречался на его пути. Как водится, не обходится и без женщин, сыгравших немаловажную роль в жизни героя.

По ходу развития сюжета вырисовывается не очень приятная картинка, по сути, герой - этакий прагматичный сухарь до мозга костей, мыслящий сугубо рационально и соответственно поступающий так-же. В его жизни нет места эмоциям, все под контролем. Но как известно, и на старуху бывает проруха, а еще седина в бороду-бес в ребро...

В романе есть все, что нужно для хорошего текста и поддержания читательского интереса на должном уровне: психологизм, интересные сюжетные ходы, хотя и не слишком удивительные, приятный язык. Но при этом мне казалось, что изначально заложенная в нем пресловутая мораль выглядывает изо всех щелей, усиленно подводя читателя к выводу, что такое хорошо и что такое плохо. Отсюда, абсолютно скучное чтение, когда хочется в сердцах крикнуть: да пристрелите вы его уже, чтоб не мучился...

Не люблю скучное чтение, не люблю назидание, не люблю заведомо известных выводов и предполагаемых авторских ходов.. НЕ мой автор, не мой роман.

Всегда бывает интересно открыть для себя нового автора. Открывая книгу, никогда не знаешь, что получишь в итоге: горькое разочарование от зря потраченного времени или отыщешь для себя новое сокровище. Я прочитал эту книгу несколько месяцев назад, и могу сказать, что до сих пор прекрасно помню сюжет и свои эмоции от чтения. А это уже само собой говорит о том, что книга оставила свой след и не является пустышкой. Книга получилась очень непростой для понимания. Я не могу точно определиться со своим отношением к этому произведению. Текст идёт сплошным потоком, без разделения на какие-либо главы, и постоянно меняется место действия. То рассказ в настоящем времени, то воспоминания главного героя, то поток мыслей от первого лица. Трудно было переключаться, чтобы понять, к чему все это ведёт. Если оценить в целом, то необычно — такое построение сюжета я не встречал, но в итоге было интересно. Хотя, мне кажется, я не всё уловил до конца, о чём хотел сказать автор.

Вальтер – странный человек с непростым характером, совсем не приспособлен к социальному существованию. Его поведение удивляет и вызывает неприязнь. Но когда он встречает свою дочь, о чём он ещё не подозревает, в нём что-то меняется. И в итоге даже жаль его из-за последующих событий.

Сейчас, пока пишу свой отзыв, переосмысливая прочитанное, понимаю, что автор заложил в произведение очень много глубокого смысла и важных вещей про понимание человеком своего места в обществе, поведения и поступков, к чему они могут привести, и как не упустить шанс найти своё счастье. Так что опыт знакомства с творчеством Фриша могу признать успешным.

Ох, как же я жалею, что на livelib нет помимо пяти звездочек еще одной, дополнительной, за особые заслуги! И ведь (опять же!), когда читаешь книгу такой силы, отчетливо осознаешь, насколько мелки и поверхностны нынешние бестселлеры и титулованные авторы.

Начну издалека. Лет 7-8 назад я вела дневник, где у меня периодически было развлечением придумывать для себя вероятные "или", которые случатся со мной лет через 10, через 20... Все "или" были крошечными картинками, словно бы подсмотренными за минуту в чужом окне. Например, сцена, где женщина сидит у барной стойки на высоком стуле, 4 часа утра, а у нее такие высокие каблуки, что ей остается только ждать кого-нибудь, кто приедет и заберет ее, потому что ходить на таких каблуках невозможно.
К чему я это?
К тому, что, начав читать "Назову себя Гантенбайн", я поняла, что Макс Фриш сделал из моих крошечных "или" целую историю. Целую жизнь. То есть жизни, бесконечное многообразие вариантов. Я поняла, что придумывание историй - это искусство.
Захватывающее. Впечатляющее. Наполненное энергией до краев.

Позволяющее забыть никчемность реальной жизни.

Читать эту книгу можно только в особом настроении. Это тот сорт философских размышлений на тему совпадений, жизни, смерти и семьи, где смерть будет играть главную партию.
Сначала было муторно: размышления возрастного мужчины о том, как он довольно никчемно прожил свою жизнь, как потерял связь с близкими и той, кого любил. И в итоге, на закате дней, не имеет самого главного. А потом он встречает случайную попутчицу, у них происходит духовный коннект и .... все оказывается вверх тормашками.
Книга не простая, и автор долго запрягает, но ее конец чего-то да стоит. Довольно неожиданный, если честно, впрочем, о чем-то таком я догадывалась. Автор швейцарец, хотя мне казалось, что такой стиль больше характерен для возрастных французских писателей. Большое спасибо, что читатель избавлен от постельных сцен, так как все внимание сосредоточено на духовном.
Я не могу посоветовать ее читателю в фазе радости или в фазе сильного горя. Скорее тут подойдет фоновая тоска. Тогда и переживания героев понимаются лучше, но не ранят, не раздражают, а скорее вторят внутреннему состоянию.

"Homo faber" подмывает берега устойчивости то ли потоком мыслей, то ли потоком случайных совпадений.
Верить статистике как Фабер, наверное, проще. В любой ситуации ты сидишь со знанием дела: миром правит математика, статистика — царица анализа, а ты в них, как рыба в воде, чтобы с тобой не случилось, ты знаешь процентное соотношение положительного и отрицательного развития событий.
От укуса змеи умирает всего лишь 3-10 процентов укушенных – уверяет Фабер.
Прелесть просто… и даже нет не малейшего сомнения, на тебя никогда не придутся эти жуткие пара-тройка процентов, вероятность слишком мала...
Homo faber - мудр и прагматичен.
Выдыхаем и улыбаемся.

А если самолет все же делает экстренную посадку и ты уже на грани процентного соотношения. Ты уже попал на разделительную черту МЕЖДУ и стоишь колеблясь из стороны с сторону.
Дальше больше, жизнь меняется с каждым шагом, вокруг творится всё самое неочевидное и невероятное.
После странного стечения обстоятельств, проведя под палящим солнцем Мексики пару дней в компании нового товарища, Фабер узнает об их общем знакомом и начинает плавно погружаться в воспоминания.
И так же плавно происходит превращение из очень прагматичного Фабера, в Фабера импульсивного.
Какая-то безумная поездка в Гватемалу, путешествие на теплоходе...
Это просто невозможно, но из огромного количества... запредельного количества жителей мира, именно на маленьком судне он встретит самого родного человека, о котором даже понятия не имел. Это же какова была вероятность их встречи, можно сойти с ума.
Но нет, все в своем уме, они действительно встречаются совершенно случайно и становятся очень близкими людьми, даже не подозревая об иронии судьбы.
Судьбы... ага... в неё конечно можно совсем не верить, но это ничего не меняет. Она по прежнему улыбается. К сожалению, не всегда по-доброму.
Стечения обстоятельств в жизни Вальтера Фабера ничем кроме кары небесной не назовешь.

«Homo faber» (с лёгкой оговорки как-то обозванный «гомофобером») — роман о «человеке творящем», как, собственно, это термин и переводится. Человек творящий творит не как художник, а как мастеровой, материалистичнее его быть не может. И всё же с ним начинает происходить какой-то нёх. В том смысле, что если у какого-то малейшего события есть вероятность произойти, то оно произойдёт. Нет, не так. Происходят события, вероятность которых ничтожно мала, и они происходят один за одним. И это Фабера понемногу подтачивает. Как просто жить, когда ты уверен, что белое – это белое, чёрное – чёрное, что вероятность падения самолёта можно измерить в процентах. Теория вероятности на такую святую простоту обижается и начинает больно мутузить Фабера. Как измерить в процентах вероятность того, что ты по уши погрузишься в совпадения? И эти совпадения будут наслаиваться, наслаиваться, наслаиваться, мир станет крошечным, как дамская сумочка, и в то же время будет содержать в себе столько же всякой дребедени. Фабер, изменишься ли ты, поверишь в то, что жизнь хаотична и упряма?
Этот роман довольно чётко перекликается с другими работать Фриша, но в то же время он по наполненности и плотности текста гораздо легче. С него бы я всем и рекомендовала начинать читать, а потом уже бить себе по башке свинцовым молотом «Гантенбайна» или «Штиллера». Хотя вру. Никому бы я не стала рекомендовать читать гомофобера, а то вдруг начнутся отзывы о том, что это роман про инцест и Санту-Барбару? Не выдержу тогда и уйду в монастырь. Встречу там прекрасного юношу, который окажется знакомым моего лучшего друга и по совместительству двоюродным братом моей матушки, о нет, опять началось, отпусти меня чудо-трава Фриша….
То самое произведение, которое тебе не поможет понять ни один чужой отзыв.

В круговерти повседневных проблем люди часто (даже слишком) теряют себя и адекватное восприятие окружающей действительности. Для них мир сужается до размера текущих проблем, а за границами восприятия остаются чувства других людей, как что-то ненужное и несущественное. Они думают, что суть бесконечны и будут длиться в пространстве времени до скончания века. Так продолжается до первого осознания, до первой трагедии.

Вальтер Фабер работает монтажником-инженером на внушительных строительных объектах. К моменту начала повествования он уже объездил весь мир, поднимает крупные проекты, уважаем в профессиональных кругах — словом, состоялся и как личность, и как специалист.

Жизнь удалась.

Но в какой-то момент ряд фактических случайностей, цепь событий и совпадений сводит на нет его карьеру, его статус и низводит до куска мяса его самого. И не разобрать уже, что именно в прошлом или настоящем дало толчок, что послужило причиной, привело к сложившейся ситуации – да и важно ли это? В одночасье слетевшая мишура показала, что под ней, под обёрткой из респектабельности, денег и пустых слов, скрывается самый обычный человек: испуганный, уставший, сломанный.

Макс Фриш нарисовал в своём романе достоверную и от того страшную картину самораспада. Даже если вынести за скобки странноватую конструкцию из семейной мелодрамы, останется жуткий по сути процесс того, как человек постепенно теряет почву под ногами: смысл, причину и ценность жизни. Всё происходит тихо, без надрыва и крика, практически незаметно, но личность будто бы утекает сквозь пальцы, как вода, не оставляя после себя ничего.

Конец у этой истории открытый, но, переворачивая последнюю страницу, уже не ждёшь ничего хорошего. Остаётся просто агония.

Разумеется, я сижу за ноутом и мечтаю, как я напишу рецензию. И так, и сяк – читаться она будет здорово: не важно даже, серьёзной ли она будет или нравоучительной, абсурдной или комичной, философское эссе, этюд, подражание стилю или направлению – я всё равно вполне уверена, что вышедшее из сердца являет собой живое и настоящее, в противовес мёртвому холоду своей же расчетливой головы. Я сижу и представляю, как она появится в новостях у моих друзей, они, почуяв неладную интригу, углубятся с пылающим интересом или же злым любопытством читать её в строку, через строку, между строк. Я представляю, что кто-то из них сидит, например, за каким уже по счету поломанным ноутом, а может быть, планшетом, сидит сгорбившись, немного устало, нервно, хотя ничего весь день не делал, нервничал, может быть, от этого, может быть, сам себя за это немного презирает, или, наоборот, сидит, полностью сдавшись своим всяким надёжным чувствам хандры, может быть, с нарастающим чувством приближения чего-то гадкого в жизни, чего-то трудного, выматывающего кишки на бельевые верёвки бытия – сушить на них простыни, на которых в волшебных придуманных мирах отлежались в покое другие – иногда герои книг, иногда знакомые, иногда просто прохожие, про которых очень приятно пофантазировать, как же они жили до момента встречи с тобой: к кому ходят в гости, какую музыку включают в своей машине, есть ли у них машина… Видишь такого незнакомца, и сразу кажется – у него наверно в закромах что-то интересненькое припрятано – иначе, как же он до сих пор живёт?.. Не иначе какая-то тайна тащит его словно магнит по пространству жизни из точки А в точку Б. И я детально представляю себе такого человека…. Я назову его Матвей. Я назову его Егор. Я назову его Фёдор. Я назову его Рома. Я назову его как угодно. Важно лишь представить.
А потом я фантазирую, что он, как и я, читает книги, у нас схожие любимые авторы, и будучи зарегистрированным здесь на сайте, он сидит и читает эту мою рецензию. И я представляю, что ему очень интересно, чтобы я написала что-нибудь о Максе Фрише – каков он был как человек, что его питало, что его пугало, чего он жаждал в тайне или же совсем свободно и открыто.
И я представляю, что я и есть Макс Фриш, и мне смешно – ведь я и сам почти ничего о себе не знаю. Каков я там, за гранью всех своих представлений или же, быть может, одно чистое свойство представления, линейная функция воображения и есть всё целое «я» - неделимое, извечное, бесконечное, и в каждый момент жизни я являюсь собой, вне зависимости от того, кого я сейчас представляю в роли себя. Например, сейчас я представляю, что я некая К., просто такая вот девушка, приехала ночью на такси домой, а дверь заперта, ключей нет, будить себя домашние строго запретили, и я сижу в подъезде, курю, пишу рецензию для этапа игры, хочу проникнуть куда-то (не только в свою квартиру), извлечь что-то, передать. Воображаю, что я человек, удивительно верящий в то, что могу представить себя кем-то и им стать. Это ведь совсем не сложно, если достаточно детально вспомнить или придумать.
И я, например, представляю, что я пишу книгу. В ней я всячески фантазирую, что вот де я слепой, но слепой не взаправду, а понарошку, но если бы я был слепой – это было так-то и так-то, ходил бы я так, думал бы то, говорил бы это. А потом я воображаю, что если бы я лишь претворялся слепым, всё было бы совсем иначе.
А потом я вспоминаю, что когда-то пару лет назад мне очень хотелось провести некий эксперимент: походить, пожить недели две с плотной чёрной повязкой на закрытых глазах, не снимая её ни на секунду. И чтоб был человек-поводырь, который бы мне помогал преодолевать возникшие бытовые трудности – перейти на светофор дорогу, найти что-либо в холодильнике или шкафу, прочитать мне полученной письмо. А сама я, тем временем, жадно и спешно вникала бы в бытие слепого – на что он в первую очередь обращает внимание, как он чувствует предметы вокруг себя, что его тревожит в повседневной жизни и на тонком скользком экзистенциальном пути.
И я представляю, что моим поводырем может быть кто угодно, какой-нибудь интересный и близкий мне человек. Например, назову его Матвей. Матвей - это такой парень, странный многим людям, но, как и мне, почти всем им милый. Он где-то чего-то пишет, где-то чего-то выкладывает, пару раз даже хвастался мне своей писаниной – стишки для девчат о том, каков из себя богат весь его внутренний мир. Но это он так дурачится. На самом деле, интересующаяся натура, созерцатель, меланхоличный странник по книжным и фотографическим мирам, страстный коллекционер неформатных маргинальных картинок в интернете и тех еще, что напоминают ему о каких-то секундных детских моментах, которые он пронёс в себе через всю жизнь – это может быть глаз овцы или же монетки на столе – не важно, он всё равно встроит это в какую-нибудь внутреннюю исповедальню, вроде: «как сейчас помню, в детстве мы с таким-то мальчиком весь день…» или же «вот ходил только что в магазин, стою в очереди, и ко мне подходит старый-престарый дед, на голове у него шапка, больше похожая на гнездо, и смотрю я на на это гнездо завороженно, а дед мне как скажет…». Не важно даже, какая фотка, картинка – какая история – из всего выйдет феерический рассказище. Феерией там может быть первый поцелуй, соседская собака, раскраска собственной футболки или даже весь-день-лежание-на-диване.
А тут ему вдруг меня слепую таскать по городу. Ну не феерия ли? И я уже почти что жалею, что я не слепая, даже хоть в качестве эксперимента, даже хоть две недели…
И я представляю...
Что я Егор. И с меня этого достаточно.
Я вспоминаю, что Егор - это такой парень, мой бывший однокурсник, самая странная сложная и любимая загадка моей жизни, заключенная в виденном мной человеке. И я представляю, что мне удается приблизиться к Егору, встретиться с ним по-дружески, о чем-то с ним разговаривать, бродить по городу, не верить ни одной его истории, ведь он великий враль и мистификатор, при этом спрашивать у него, спрашивать, спрашивать, чувствовать его насквозь, наслаждаться. Но я вспоминаю, что Егору я так и не позвонила. И я вспоминаю, что Егору я так и не позвоню. Потому что некоторых людей лучше всего просто вспоминать или представлять. И я фантазирую, что всему этому меня научил Егор.
И я представляю, что я Егор. И что мне совсем нет дела водить слепых по городам, я предпочитаю не делать ошибок и не выходить из комнаты. И с меня этого достаточно.
Я представляю, что я писатель и написал книгу. В ней я невероятно много представлял. Много кем был, много чем жил. И я представляю, что книгу мою много кто читал, и все как-то себе всё представляли, как-то все сидят и даже после книги себя представляют и представляют.
Между тем, я вспоминаю, что давно уже найдены ключи и все проснулись, несколько дней прошло с тех пор, как я курила и сочиняла в подъезде, и я, разумеется, сижу за ноутом и мечтаю, как я напишу рецензию. Хорошая или нет, я представляю, что мне самой она нравится, и когда я её завершаю, я довольна, на душе у меня хорошо, мирно и спокойно. Представляю, что, разумеется, всё вышло не так, как фантазировалось, не уместила в неё ничего почти из того, что хотелось бы рассказать, но что-то внутреннее диктует - всё, близь конец, пока хватит - пусть остальное представляют сами: кто такой Фёдор, кто такой Рома, кто такой Макс Фриш, кто такой Гантенбайн.

Вот так всегда по жизни: увидел крутую синюю обложку «Гантенбайна» с квадратной прорезью лет десять назад. Два года назад наткнулся в старой книге на томик «Фабер-Гантенбайн», бездумно взял на всякий случай. В преддверии конца света наконец прочитал.

В советское время Фриша преподносили всегда в связке с Дюрренматтом, потом даже толстенный том их вместе издали, но Дюрренматт всегда был чем-то ближе русскому читателю и кинематографу (а Шон Пенн снял по нему неплохое «Обещание»). Ещё по непонятным причинам третьим к ним в корзинку всегда лез Бёлль, видимо сказывалось их общее «новое немецкоязычное» родство. Оба трое писатели такого примерного «хемингуэевского» типа; Дюрренматт специализировался на тонком анализе закрытых сообществ, Белль писал хорошие отвлечённые рассказы, а Фриш лез глубоко в суть человека.

Есть такой сериал Lost – очень сочный плод всего того огромного вала приключенческой беллетристики двадцатого века, что обрушилась на неподготовленного читателя: почти каждый герой воплощает в себе ту или иную философскую, научную или политическую идею, камера то и дело нечаянно-намеренно выхватывает обложки читаемых ими книг. Тут и «Обитатели холмов», и неизбежный «Повелитель мух», и Жюль Верн замешан с Кингом и «Островом доктора Моро». В своё время велись массовые обсуждения, что конкретно курили читали сценаристы и какие аллюзии вложили в сериал. За последнее время я совершенно случайно наткнулся на два таких первоисточника, очень сильно сюжетно коррелирующих с Lostом: это «Мадрапур» Робера Мерля и «homo Фабер» Макса Фриша. И если в Мадрапуре все действие безвылазно происходит в салоне самолёта, летящего неведомо куда, и вообще чуть ли не весь роман воплощает в себе упрощенную идею самого сериала, то первая половина «Фабера» неуловимо напоминает нам о Lostе, его перипетиях и основных моментах. В том числе незабываемые по своей отмороженности сцены в аэропорту, после падения самолёта и последующее дикое и бесцельное шатание по южноамериканским джунглям. В 1957 году Фриш вывел в инженере Фабере такую запредельную уэльбековскую степень отчуждённости индивида от мира и себе подобных (и сделал это без опиумных истерик и показных суицидов, характерных для начала века), что даже оторопь берёт. Это тот редчайший и желаннейший случай, когда кажется, что роман написан лет пять назад. Ан нет, пятьдесят пять.

Скандальный роман про девочку Долорес, крутившую шашни со взрослым мужиком, вышел в 1955 году. Чистоплюи повозмущались, но на удивление быстро улеглись. А спустя два года тихий швейцарец М. Фриш взял да ужесточил ситуацию во второй половине «homo Фабер» так, что опять вздохнуть страшно – настолько по тонко натянутому канату общественной морали он прошел без единой запинки, с упадническим пафосом и изяществом, без, казалось бы, неизбежных набоковских разлюли-лолита о свет чресел моих. (Я люблю Набокова, но процент сахарозы в «Лолите» иногда неловко зашкаливает, хотя это он тоже специально назло нагнетал)

«Фабер» вышел каким-то комплексным портретом перевалившего за середину двадцатого века, в сути своей неуловимо гнилого и извращённого (что случалось и с другими веками), но теперь ещё и наряженного в одежды спокойствия, вещающего с ядерно-холокостного престола, что, мол, дело-то житейское, я всё контролирую. В 1991 году режиссёр Фолькер Шлёндорф («Жестяной барабан», «Рассказ служанки» ) снял почти идеальную версию «Фабера», скупую, жестокую, без сантиментов картину. И почти все герои выглядели именно так, как я их себе представлял читаючи – тоже редкость.

А «Гантенбайн» меня разочаровал. После чёткого и строгого «Фабера» в «Назову себя…» при крепком таком зачине про пьяное преследование прохожих и повадки «неслепого слепого» дальше потекла какая-то сновидческая размазня: хочу быть тем, хочу быть этим. Хотя, возможно, это был вообще один из первых в своём роде романов о «ментальных превращениях» (теперь их пруд пруди, «Лёгкий завтрак в тени некрополя», например), но слишком уж хотелось от Фриша острой бьющей по щекам неумолимой конкретики.