Отзывы о книге КОГИз

«Cara captivitas» — «милый плен». Кто же у кого в плену — библиофилы у книг или, может быть, книги у библиофилов?

Ура! Оказывается, я не такая уж старая! И вот почему: на моей памяти любимый магазин назывался уже не КОГИз, а просто «Книги». Покупатели в нем, конечно, были особенные: провинциальные интеллигенты-очкарики и записные отличники – книжная детвора. Но никаких собирателей-коллекционеров в нем не наблюдалось. Букинистического отдела (а тем более антикварного) в райцентре не водилось, а подписка «на Дюма», о которой с мечтательным придыханием шептались посвященные, и которая досталась районной библиотеке, как я сейчас понимаю, этому разряду книжников и даром была не нужна. А книга Олега Рябова как раз о них, о тех самых никогда мною не встреченных в жизни людях – коллекционерах-библиофилах.

Хорошая штука — читать книги, возможно, неплохая — писать их, но истинное наслаждение — хранить те, что когда-то были написаны. Английский библиофильский парадокс

Истинное наслаждение, огромные деньги, а иногда и достаточно опасное дело - это собирательство инкунабул, альдин и эльзевиров. И не только их, ставших символами седой старины и редкости в мире книг. А первые издания классиков? А книги с автографами литературных и не только литературных гениев? А тома с эксилибрисами знаменитых хозяев? А всякого рода казусы, ошибки и запреты, сделавшие знаменитыми отмеченные ими страницы?

Истории о книгах и книжниках, рассказанные Олегом Рябовым, покруче многих детективов. Тут и возникающий из небытия экземпляр Библии Францыска Скарыны, и поддельный автограф Пастернака, и приклеенная к старым газетам бесценная растопчинская афиша времен войны 1812-го года. А «Мертвые души»? Три прижизненных экземпляра, в обложки которых потом были вклеены полуистлевшие кусочки сюртука Гоголя и его сапога, а в крышку третьего врезана фаланга мизинца правой руки писателя? Личная история Олега Рябова на страницах КОГИЗа переплетается с историями таких же книжных фанатов-букинистов, а также со множеством имен, очень знаменитых и просто известных людей, так или этой иначе касавшихся этой стороны книжного мира.

Библиофил — это тот, кто собирает книги потому, что он сам их любит, а библиоман — это тот, кто собирает книги потому, что их любят другие.

И всё-таки этот несомненно интереснейший мир библиофилов и библиоманов, с которыми нас знакомит автор, для меня чужой. Они прекрасно знают предмет своей страсти – книги. Бумага, переплеты, оттиски, водяные знаки. Истории издательств, шрифты, иллюстрации, чернила. Голова кругом… Они любят книги и знают о них всё, но они не читают книг. По большому счету, это так. Владелец «шнелевского» четырнадцатитомника Федора Михайловича Достоевского, рассказав потрясающую историю, с этим изданием связанную, с грустью отмечает: «Достоевский – мой любимый писатель. А читать – я его не читал!» И он не одинок в этом.

Но истории библиофилов, книжников – букинистов – это не вся книга Рябова. Другие её разделы посвящены ушедшей в прошлое эпохе – оттепель 60-х, 70-е и 80-е годы. Глазами мальчишки, потом юноши, потом мужчины. Советская богема – мастерские художников и творческие совещания с выездом в загородный пансионат. А рядом – жизнь тихих горьковских улочек. Сладкая ностальгия, которой пронизана эта часть книги, у Рябова всё-таки имеет собственный запах старых кожаных переплетов и хрупких от времени страниц. Неповторимый аромат книги. И даже последняя история, источающая сомнительное амбре забойного цеха городского мясокомбината с номенклатурно – коррупционным душком времен застоя, даже из этой истории торчит тисненый золотом корешок старинной книги.

Замки могут сравняться с землей, непобедимые некогда государства могут погибнуть. Не дано ни королям, ни папам увековечить себя так, как это будет сделано в книге. Однажды написанная, книга в благодарность дарует бессмертие своему автору: пока живет она, живет и он. Ричард де Бери, английский библиофил

Все цитаты взяты из старой книги Виктора Кунина "Библиофилы и библиоманы" , которую я давно люблю и искренне советую соратникам по ЛайвЛибу.

КОГИз или МакДональдс?

Удовольствие, которое получал автор этого произведения в процессе творчества, сложно не почувствовать, перебегая от строчки к строчки. И это вполне понятно, потому что, не смотря на всё желание писателя спрятать себя и свои переживания за лица свои персонажей, он явственно присутствует на каждой страничке, в каждой строчке и даже между ними. Автобиографичность произведения ещё проще понять, осознав несколько наивное желание сделать главным героем “КОГИза” книгу, хотя в действительности это не так. Книга – это аллегория того, что объединяет автора, лирического героя, если хотите, со своим окружением. Книга – это всего лишь предмет игры в бисер, и читатель, плохо знакомый с этим предметом не должен ощущать себя чужим, он может воспринимать его, как иносказательный образ смысла жизни, коим является книга для многих героев этого произведения. Главные герои “КОГИза” – люди.

Не учитывая метафоричность написанного, можно было бы ошибочно заявить, что эта работа для узкого круга читателей, для тех, кто слышал про Библию Франциска Скорины, “Арифметику” Магницкого, “Апостола” Ивана Фёдорова, что эта книга для субкультуры “помешанных на книгах”. И здесь важно взглянуть более широко и понять, что в своё время книга была попсовым объектом, к которому обращались люди всех прослоек общества. Полисимволизм слова “книга” ещё лучше понять на той фразе, которая мелькает в последней главе книги “направился мимо родного когиза, поверженного американским общепитом”. Книгу здесь можно сравнить с тем без чего нельзя - с едой, с хлебом, с водой – без них не проживёшь. С другой стороны, что может быть обычней, чем хлеб и вода. Через это становится понятна и многопластовость идейности этого произведения: если хотите, можете видить в нём рассказы о книжниках, делящихся интересными историями, а если вам угодно мемуары человека, который нашёл то, о чём многие мечтают – своё призвание.

Наверно, именно в сложности понимания идеи книги и таится трудность восприятия её, как единого целого. Многие считают, что жанр “роман-сюита” несколько надуман писателем, и значительно естественнее было бы представить книгу, как сборник рассказов. Но автор хотел, чтобы в книге увидели не только интересные факты о книгах и удивительные истории героев, но и лирического героя, который по невидимому пути проходит сквозь всю книгу. В этом и угадывается Олег Рябов, прежде всего поэт, который и в этом остался самим собой. Может и кажется несколько эпатажным и неуместным это слово “сюита”, но в нём, как в чём-то музыкальном и поэтизированном он хотел найти способ достучаться до читателя.

По многим параметрам книга не может не напомнить произведение Владимира Гиляровского “Москва и москвичи.” В “КОГИзе” тоже рассказывается только о Нижнем и нижегородцах, во многих главах можно увидеть знакомые названия улиц и мест родного для автора города. Да и среди персонажей, мелькающих на страницах книги, можно угадать многие культовые фигуры горьковской тусовки. Личности некоторых героев более завуалированы, другие абсолютно прозрачны, и в этом нельзя не почувствовать отношение автора к тому или иному персонажу, кого-то он хочет замифилогизировать , о ком-то недоговорить, некоторых выставить напоказ, какими они есть. Интересно и то, что одни и те же герои будут мелькать в разных главах – где как главные персонажи, а где как второстепенные. Тем самым, создаётся совершенно реальный мир, где нет второстепенных и главных героев – все равнозначны. Как и в “Божественной комедии” Бальзака мы можем видеть Растиньяка, как центральную фигуру одного романа, так и обычного проходимца в другом, так и в книге Рябова, в одном рассказе Борода –главный герой, а в другом просто упоминается с иронической интонацией. И в этом мире главным действующем лицом остаётся лирический герой со своим пристрастием к книге.

Пожалуй, именно из-за того, что в книге описано именно страсть многих героев к книжному делу, доходящее в ряде случаев до откровенного сумасбродства, и вырастает самая большая преграда между автором и средним читателем. Описывая слишком натурально чувства своего окружения к предмету их культа, писатель не может приглушить свою любовь, не может выбрать более компромиссного решения. Но эта не проблема автора, и даже не проблема современного читателя. Это проблема в различии времён. “О времена, о нравы”, - сказал Александр Сергеевич, и если окружению Олега Рябова по нраву была книга, то у сегодняшнего человека могут найтись и другие предпочтения. И решение писателя заключается в том, чтобы писать то, как всё было в действительности, может быть в ущерб художественности, но зато правдиво, как ему это хочется, как ему нравится. Ведь одной из задач автор ставит донести дух своего времени, достоверно и исторически, также как это делал Дмитрий Николаевич Смирнов в своей книге “Нижегородская старина”. Активно содействуя в реанимации этого памятника нижегородской литературы и краеведчества, Олег Алексеевич словно подхватил эстафетную палочку в описание быта его родной земли.

Как было сказано, главными героями “КОГИза” являются люди с их проблемами и радостями. И главная тема “КОГИза”, как художественного полотна становится история человека с его индивидуальной судьбой (Сефард, Серафим, Борода). Во многих рассказах люди передают историю своей жизни, что у них получилось, а что –нет. В других - сам автор рассказывает о них. И в этом есть то, что свяжет любых людей, в независимости от их любви или равнодушии к книги. Ведь наблюдая за тем душевным и социальным катарсисом, который происходит с главным героем рассказа “Февралёв и Лариса” – безусловно лучшей главы этого романа – мы сами тоже возрождаемся и очищаемся от того наносного и чуждого человеку, что пытается сделать наши души чёрствыми.

Судьбы многих героев книги поковеркала война, и можно было бы сбиться на простое жизнеописание необычных судеб, тем самом сделав произведение интересным, но много проиграв в оригинальности. И здесь Олег Рябов смог верно расставить акценты, что судьбы многих героев хоть и были удивительны, но вместе с тем были обычны для тех страшных годов. Эпоха есть контекст.

Наверно, сложно не согласится с тем, что произведение трудно в восприятии, потому что лирический герой растёт со своей эпохой, и его мировоззрение меняется. Поэтому в разных главах можно услышать разные нотки в строчках произведения по поводу одних и тех же вопросов. Но в этом должно видится не столько художественная небрежность, сколько искренность в повествовании и желание автора не навязывать читателю свою точку зрения, указывая на то, что он сам колеблется и ищет ответы.

Говоря про язык, которым пишет автор, нельзя не отметить смелость, с которой он обращается со словом. Пусть некоторые его решения кажутся несколько неверными, но зато автор не потерял себя, и написал так, как умеет, получая от этого удовольствие, которым поделился и со своими читателями. Возможно, в некоторых местах текст выглядит излишне натуралистично, и это заставляет думать о том, что мемуарная составляющая в этой книге играет большую роль. Но ведь зная, что одной из целей книги является именно жизнеописание своих героев, как можно не соскочить на рельсы дословного пересказа?

Рассказать о своём любимом городе сложно – можно не прочувствовать пульс эпохи и выбиться из нужного ритма. Рассказать о любимом занятии не легче – можно сбиться на фанатичное восхваление своего пристрастия. А совместить эти две вещи кажется невозможным. Но Олег Рябов попробовал это сделать, взяв за связующее звено свои чувства. И через них смог шаг за шагом, бусинка за бусинкой, выстроить цельное произведение, в котором можно почувствовать и биение сердца его родного города, и запах так дорогих ему книг, лежащих на полках когиза.

Хранитель древностей, и голосов, и ароматов, и времен.

Нечто подобное испытывал в детстве, когда мне попался в руки томик Гиляровского. И потом в юности, когда читал мемуE ары художника Константина Коровина. На первый, впрочем, поверхностный взгляд, мы имеем дело со сборником тихих, ненавязчиво остроумных, чуть печальных зарисовок о книжниках, поэтах, художниках. Послевоенные годы, оттепель, 70Eе, 80Eе... Ныне исчезнувшая богема позднеE советских времен: ее жизнь, ее споры, ее голоса. Древние, редкие книги – конечно, главная страсть автора, – истории с ними связанные являются весьма весомой причиной написания этого сочинения. Уже имеются в истории литератуE ры роман с кокаином и роман с театром – наконец, появился и роман с книгой. Здесь, наверное, стоит пояснить, что Олег РяE бов один из известнейших российских библиофилов, и, что наE зывается, с вопросом знаком лично и близко. Но все же это не книжка о книгах. Эта книжка о временах. Здесь появляются литератор Константин Симонов и художE ник Илья Глазунов. Проходят мимо Сапгир, Холин, Куняев. ГеE рой книжки встречается с Марией Степановной Волошиной, вдовой великого мэтра, везет на «Скорой» поэта Юрия АдриаE нова, спьяну сломавшего ногу, ночует в мастерских Льва НусE берга и Франсиско Инфанте. Звучит как музыка! Тут ищут архив батьки Махно. Тут подделывают автограф ПаE стернака, выкупают книжку с поддельным автографом за 100 рублей и перепродают за 10 тысяч франков. Тут в память о потеE рянной любви человеку достается… нет, не гребень, не флакон изEпод духов и не записка, но «Риторика» Ломоносова 1748 года издания. Тут даже бомжи собирают библиотеки. Если закрыть глаза и вслушаться, то у эта книжка обладает куда более важной цельностью, чем собственно сюжет – эта цельность интонации. Такая интонация получается только в тех случаях, когда жизE ненные страсти перерастают в многомудрый опыт, а опыт стаE новится всеприемлющей и всепрощающей судьбой. 5 Я же говорю – Гиляровский и Коровин. Почему именно они написали самые чистые, нежнейшие, нисколько не устареваюE щие воспоминания о своих временах? Потому что у них нет ни сведения счетов, ни желчной тоски о недополученных вовремя дарах и ревности к тем, с кем когдаEто делили хлеб и воду, а поE том в силу тех или иных причин, расстались. Зато есть свет и благодарность. Рябов спокоен, неревнив, добр к тем временам, в которых пришлось жить – и благодарен им. Добр, говорю, даже к отлуE ченным от дружбы товарищам и к неслучившимся женщинам. Еще Рябов умеет создать то многоголосье, которое куда в XX веке кинематографистам удавалось, пожалуй, даже лучше, чем литераторам. Когда перекрестная беседа, звон чашек и бокалов, чьяEто песня за окном, дребезг проехавшего трамвая, чейEто громкий, но неясный спор и чейEто, быть может, плач вдруг создает атE мосферу, которую запоминаешь куда лучше, чем любую лобоE вую сюжетную историю. Самые разные люди здесь встречаются, разговаривают, расE сказывают какиеEто грустные или забавные вещи и потом тут же исчезают (чтобы вновь на миг появиться спустя сто страниц). Поначалу даже путаешься в именах, а порой не можешь разгаE дать какая из трех предложенных в главке сюжетных линий окаE жется самой важной. А потом понимаешь, что эта сумятица, эта хаотичность – и есть наиболее точное отражение жизни, которая распадается на десятки противоречивых и нескладных сюжетов, но оставляя какойEто единый вкус и, да, какуюEто едва уловимую музыку. Интонация Рябова, иногда чуть сентиментальная, иногда чуть лукавая – она эту музыку дает услышать. А где она таится – я так и не понял. Может быть, в фотографической точности рябовского взгляE да. Рябов умеет с незримой лёгкостью давать отличные, почти катаевские, зарисовки: «В послевоенные годы в мастерской на Республиканской работали инвалиды: кто без руки, кто без ноги, а приемщик был без глаза и без носа. Он ловко подхватывал приE несенный валенок, сапог или мальчиший ботинок, остреньким 6 мелком рисовал крестики и дужки, приклеивал пахучим резиE новым клеем ярлычок квитанции и закидывал обувь на верх коE жаноEрезиновоEваляной кучи под самый потолок. Нам, мальE чишкам, взрослые говорили, что у приёмщика пулей на войне отстрелило нос и выбило глаз, но мы им не верили: а верили мы нашему другу Вовке Соколову, который божился, что у этого урода был сифилис. Вовка был у нас непререкаемый авторитет в области медицины». Отличная писательская, как Есенин говорил, походка. Тем более что помимо цепкой к деталям памяти у Рябова разE вито еще и обоняние: «Черемуха у Фимки Грача во дворе была такая здоровенная, что, когда она цвела, терпкий дурман её наE крывал весь Холодный переулок. Если поздним вечером, когда жидкие майские сумерки опускались на город, ветра не было, то пешеход натыкался на этот густой сладкий черёмуховый запах уже на подступах к переулку: что со Свердловки, что со СтудёE ной, что с Дзержинской. Но в глубине трущобных деревянных дворов даже черёмуха не могла забить ароматы оттаивающих, отпыхивающих после зимней дрёмы сараев. Из их расхлебяненE ных внутренностей, нарочно распахнутых настежь для проветE ривания, уверенно ползли другие естественные запахи: пахло деревом сохнувших бочек изEпод кислой капусты, гнилой карE тошкой, прелой соломой и стружками из старых, рваных матраE сов и кресел». Видите, два отрывка в абзац размером – а стоят иной книжE ки. Потому что порой в целом романе так и не обнаружишь ощуE щения эпохи и её пространств – а тут эти ощущения выдали нам на раз. К обонянию добавим еще и слух. «Семен великолепно влаE дел своим голосом и умел им расставлять и точки, и запятые, и восклицательные знаки не хуже, чем на бумаге». В одной рябовской фразе дан человек с его красивой, стеE пенной, чуть самолюбующейся речью; хорошо. К слуху и обонянию прибавим зрение: «…вы помните, какой воздух у нас в сентябре, когда нет уже пыли, марева, дымки, и, кажется: напрягись — и видны будут веточки в лесу на горизонE те за Волгой. Воздух такой прозрачный потому, что в нем нет 7 цветочной пыльцы. Летом он изEза пыльцы бывает мутным, а не изEза жары. Летом всегда чтоEнибудь цветет, а в сентябре…» Тридцать пять лет я прожил – и никто мне, кроме Рябова, не объяснил, отчего летом воздух мутный. Я уж не говорю, сколько тут упоительно интересных вещей сказано собственно о книгах. Такого вы, думаю, не знали, и не узнали б никогда, если б не это сочинение. Откроем, как принято говорить, наугад (тем более, что дейE ствительно почти наугад – там такое чуть ли не на каждой страE нице встречается): «Николай Иванович, – хвастается лиричесE кий герой рябовской книжки. – Мне повезло на той неделе куE пить непонятную небольшую книжечку «Анекдоты об атамане Платове». Так вот на ней год выпуска указан 1813Eй, а больше никаких выходных данных нету: ни типографии, ни места выхоE да, ни цензурного разрешения. Она небольшая, с палец толщиE ной, в цельнокожаном переплете. Я ходил в нашу городскую библиотеку, да не нашёл там ничего про эту книжку. А вот стаE ричок у нас есть один — Богданов, так он мне сказал, что, вполE не возможно, она выпущена полевой типографией фельдмарE шала Кутузова». «Давайте по порядку, – отвечает этот самый Николай ИваE нович. – Походную типографию Кутузова возглавлял Андрей Кайсаров, и печатал он в ней военные донесения императору и листовки для партизан на русском и для французов на французE ском языке. Андрей Кайсаров – личность замечательная, он стал даже одним из героев “Войны и мира” Толстого. Их было четыE ре брата, Кайсаровых, и до нападения Наполеона, когда все они записались в военную службу, как и полагалось нормальным двоE рянам, Андрей Кайсаров играл заметную роль в русском литеE ратурном процессе. Наверное, можно и так сказать! Он был друE гом Андрея Тургенева и Василия Жуковского, к его мнению приE слушивались Мерзляков и Воейков. Летом тринадцатого года, уже после смерти Кутузова, Кайсаров был смертельно ранен, и походная типография приказала долго жить. И чтобы в этой тиE пографии печатали какуюEто книгу об атамане Матвее Платове, я в первый раз слышу». Времена сменяются, а загадки остаются всё теми же, и ныE нешние Кайсаровы тоже заботятся о будущих библиофилах, чтоб им не было скучно. «Шура, – рассказывает Рябов, – выполнял полусекретный приказ командования и охранял в маленьком городке в Альпах, название которого ему приказано было навсегда забыть, лучшую в мире типографию. По крайней мере оборудование и отрабоE танные технологии были уникальными. От нечего делать командование печатало изредка в этой тиE пографии разные замечательные книги: то “Василия Тёркина” с рисунками Верейского, то “Сказки” Гауфа, то двухтомник “Консуэло”» в совершенно фантастическом и необычном офорE млении на дорогих эстетских сортах бумаги: или «верже», или «лён», а то и с водяными знаками. Название издательства, вреE мя и место в выходных данных книги при этом отсутствовали, их заменяла одна скромная, но многозначительная фраза: “наE брано и отпечатано под наблюдением майора Кузенкова А.В.” – это был творческий псевдоним Шуры там, в Европе». Не уверен, что человек равнодушный к книгам и историям книг, получит ту радость, что получил я, читая эту книгу – но всякий библиоман не оценить это не сможет. А какие люди здесь встречаются! Почитаешь главку – как стакан вина выпьешь. Выйдешь в город и все ждешь, что выйдет тебе навстречу Глухарь на ПоE кровке. Или Мика и Мака позовут на танцы. Или попадется ЧарE ли, что так и ходит доныне с ножом. Я, к слову, знаю этого ЧарE ли. Отличный мужик и великий поэт. Без ножа только теперь. Нож в руке у поэта, старую женщину, читавшую детям году в 1958Eм Игоря Северянина, таинственного Сефарда и нижегоE родского Серафима, байки, шутки, пьянки, и голоса тех людей, которых мы не услышали бы никогда, если б ни эта книга, – нам сохранил Олег Рябов. Захар Прилепин

Книжники, библиофилы, благодарные читатели и собиратели мудрости книжной - вам многоценный подарок от Олега Рябова. Запах книжных переплетов старых книг от российских переплетчиков Шнеля, Тарасова, Мейера и Пецмана усиливает французский аромат-марокен, а генерал-губернатор Москвы 1812 года Федор Васильевич Ростопчин в главе «Афиша», наконец-то, обретает оправдание от обвинения в сожжении Москвы… Найдет объяснение странное положение тела-не по православному обряду!-и перезахоронение Николая Васильевича Гоголя с Донского на Новодевичье кладбище(глава «Памятник на откосе»)и появление у букинистов сразу трех прижизненных экземпляров «Мертвых душ» с кусочками сюртука и сапога Мастера… Вспомнится незаслуженно полузабытый Тынянов с «Архаистами и новаторами»и его пари с Эйхенбаумом на тонкую тему: ученые кормятся от литературы, а сами-то ничего стоящего написать не могут?! Спору этому мы обязаны появлением тыняновского «Малолетнего Витушишникова»и «чудо-романа Эйхенбаума «Маршрут в бессмертие»… Подивимся Н.Лескову, оставившему на Книге Афанасьева «Русские заветные сказки» запись:-Не крадите, пожалуйста, эту книгу из моей библиотеки»; поклонимся Виктору Ивановичу Касаткину, члену общества «Земля и воля», заботами которого сказочный сборник был издан, а также основан-вместе с Афанасьевым- журнал «Библиографические записки». Сам же Александр Николаевич Афанасьев к изданным в Женеве в 1864 г. «Русским заветным сказкам» ( В России эта книга издана лишь в 1997 году) эпиграфом вынес цитату из сказки «Странные имена»:- « Украсть-стыдно, а сказать-ничего-все можно», а пожелание напечатал следующее: -Да последуют нашему примеру другие уголки нашей отчизны, пусть сойдут с заветных станков всякое свободное слово, всякая свободная речь, к какой бы стороне русской жизни ни относилась она»… Напомнит, что еще прочитан не весь Николай Гумилев: В оный день, когда над миром новым Бог склонял лицо свое, тогда Солнце останавливали словом, Словом разрушали города…

… Мы ему поставили пределом Скудные пределы естества. И, как пчелы в улье опустелом, Дурно пахнут мертвые слова.