Рецензия на книгу

• 

  Alex_nn12 сентября 2011 г.

  Хранитель древностей, и голосов,
  и ароматов, и времен.

  Нечто подобное испытывал в детстве, когда мне попался в
  руки томик Гиляровского. И потом в юности, когда читал мемуE
  ары художника Константина Коровина.
  На первый, впрочем, поверхностный взгляд, мы имеем дело
  со сборником тихих, ненавязчиво остроумных, чуть печальных
  зарисовок о книжниках, поэтах, художниках. Послевоенные
  годы, оттепель, 70Eе, 80Eе... Ныне исчезнувшая богема позднеE
  советских времен: ее жизнь, ее споры, ее голоса.
  Древние, редкие книги – конечно, главная страсть автора, –
  истории с ними связанные являются весьма весомой причиной
  написания этого сочинения. Уже имеются в истории литератуE
  ры роман с кокаином и роман с театром – наконец, появился и
  роман с книгой. Здесь, наверное, стоит пояснить, что Олег РяE
  бов один из известнейших российских библиофилов, и, что наE
  зывается, с вопросом знаком лично и близко.
  Но все же это не книжка о книгах. Эта книжка о временах.
  Здесь появляются литератор Константин Симонов и художE
  ник Илья Глазунов. Проходят мимо Сапгир, Холин, Куняев. ГеE
  рой книжки встречается с Марией Степановной Волошиной,
  вдовой великого мэтра, везет на «Скорой» поэта Юрия АдриаE
  нова, спьяну сломавшего ногу, ночует в мастерских Льва НусE
  берга и Франсиско Инфанте. Звучит как музыка!
  Тут ищут архив батьки Махно. Тут подделывают автограф ПаE
  стернака, выкупают книжку с поддельным автографом за 100
  рублей и перепродают за 10 тысяч франков. Тут в память о потеE
  рянной любви человеку достается… нет, не гребень, не флакон
  изEпод духов и не записка, но «Риторика» Ломоносова 1748 года
  издания. Тут даже бомжи собирают библиотеки.
  Если закрыть глаза и вслушаться, то у эта книжка обладает
  куда более важной цельностью, чем собственно сюжет – эта
  цельность интонации.
  Такая интонация получается только в тех случаях, когда жизE
  ненные страсти перерастают в многомудрый опыт, а опыт стаE
  новится всеприемлющей и всепрощающей судьбой.
  5
  Я же говорю – Гиляровский и Коровин. Почему именно они
  написали самые чистые, нежнейшие, нисколько не устареваюE
  щие воспоминания о своих временах? Потому что у них нет ни
  сведения счетов, ни желчной тоски о недополученных вовремя
  дарах и ревности к тем, с кем когдаEто делили хлеб и воду, а поE
  том в силу тех или иных причин, расстались. Зато есть свет и
  благодарность.
  Рябов спокоен, неревнив, добр к тем временам, в которых
  пришлось жить – и благодарен им. Добр, говорю, даже к отлуE
  ченным от дружбы товарищам и к неслучившимся женщинам.
  Еще Рябов умеет создать то многоголосье, которое куда в XX
  веке кинематографистам удавалось, пожалуй, даже лучше, чем
  литераторам.
  Когда перекрестная беседа, звон чашек и бокалов, чьяEто
  песня за окном, дребезг проехавшего трамвая, чейEто громкий,
  но неясный спор и чейEто, быть может, плач вдруг создает атE
  мосферу, которую запоминаешь куда лучше, чем любую лобоE
  вую сюжетную историю.
  Самые разные люди здесь встречаются, разговаривают, расE
  сказывают какиеEто грустные или забавные вещи и потом тут же
  исчезают (чтобы вновь на миг появиться спустя сто страниц).
  Поначалу даже путаешься в именах, а порой не можешь разгаE
  дать какая из трех предложенных в главке сюжетных линий окаE
  жется самой важной.
  А потом понимаешь, что эта сумятица, эта хаотичность – и
  есть наиболее точное отражение жизни, которая распадается на
  десятки противоречивых и нескладных сюжетов, но оставляя
  какойEто единый вкус и, да, какуюEто едва уловимую музыку.
  Интонация Рябова, иногда чуть сентиментальная, иногда чуть
  лукавая – она эту музыку дает услышать.
  А где она таится – я так и не понял.
  Может быть, в фотографической точности рябовского взгляE
  да. Рябов умеет с незримой лёгкостью давать отличные, почти
  катаевские, зарисовки: «В послевоенные годы в мастерской на
  Республиканской работали инвалиды: кто без руки, кто без ноги,
  а приемщик был без глаза и без носа. Он ловко подхватывал приE
  несенный валенок, сапог или мальчиший ботинок, остреньким
  6
  мелком рисовал крестики и дужки, приклеивал пахучим резиE
  новым клеем ярлычок квитанции и закидывал обувь на верх коE
  жаноEрезиновоEваляной кучи под самый потолок. Нам, мальE
  чишкам, взрослые говорили, что у приёмщика пулей на войне
  отстрелило нос и выбило глаз, но мы им не верили: а верили мы
  нашему другу Вовке Соколову, который божился, что у этого
  урода был сифилис. Вовка был у нас непререкаемый авторитет в
  области медицины».
  Отличная писательская, как Есенин говорил, походка.
  Тем более что помимо цепкой к деталям памяти у Рябова разE
  вито еще и обоняние: «Черемуха у Фимки Грача во дворе была
  такая здоровенная, что, когда она цвела, терпкий дурман её наE
  крывал весь Холодный переулок. Если поздним вечером, когда
  жидкие майские сумерки опускались на город, ветра не было, то
  пешеход натыкался на этот густой сладкий черёмуховый запах
  уже на подступах к переулку: что со Свердловки, что со СтудёE
  ной, что с Дзержинской. Но в глубине трущобных деревянных
  дворов даже черёмуха не могла забить ароматы оттаивающих,
  отпыхивающих после зимней дрёмы сараев. Из их расхлебяненE
  ных внутренностей, нарочно распахнутых настежь для проветE
  ривания, уверенно ползли другие естественные запахи: пахло
  деревом сохнувших бочек изEпод кислой капусты, гнилой карE
  тошкой, прелой соломой и стружками из старых, рваных матраE
  сов и кресел».
  Видите, два отрывка в абзац размером – а стоят иной книжE
  ки. Потому что порой в целом романе так и не обнаружишь ощуE
  щения эпохи и её пространств – а тут эти ощущения выдали нам
  на раз.
  К обонянию добавим еще и слух. «Семен великолепно влаE
  дел своим голосом и умел им расставлять и точки, и запятые, и
  восклицательные знаки не хуже, чем на бумаге».
  В одной рябовской фразе дан человек с его красивой, стеE
  пенной, чуть самолюбующейся речью; хорошо.
  К слуху и обонянию прибавим зрение: «…вы помните, какой
  воздух у нас в сентябре, когда нет уже пыли, марева, дымки, и,
  кажется: напрягись — и видны будут веточки в лесу на горизонE
  те за Волгой. Воздух такой прозрачный потому, что в нем нет
  7
  цветочной пыльцы. Летом он изEза пыльцы бывает мутным, а не
  изEза жары. Летом всегда чтоEнибудь цветет, а в сентябре…»
  Тридцать пять лет я прожил – и никто мне, кроме Рябова, не
  объяснил, отчего летом воздух мутный.
  Я уж не говорю, сколько тут упоительно интересных вещей
  сказано собственно о книгах.
  Такого вы, думаю, не знали, и не узнали б никогда, если б не
  это сочинение.
  Откроем, как принято говорить, наугад (тем более, что дейE
  ствительно почти наугад – там такое чуть ли не на каждой страE
  нице встречается): «Николай Иванович, – хвастается лиричесE
  кий герой рябовской книжки. – Мне повезло на той неделе куE
  пить непонятную небольшую книжечку «Анекдоты об атамане
  Платове». Так вот на ней год выпуска указан 1813Eй, а больше
  никаких выходных данных нету: ни типографии, ни места выхоE
  да, ни цензурного разрешения. Она небольшая, с палец толщиE
  ной, в цельнокожаном переплете. Я ходил в нашу городскую
  библиотеку, да не нашёл там ничего про эту книжку. А вот стаE
  ричок у нас есть один — Богданов, так он мне сказал, что, вполE
  не возможно, она выпущена полевой типографией фельдмарE
  шала Кутузова».
  «Давайте по порядку, – отвечает этот самый Николай ИваE
  нович. – Походную типографию Кутузова возглавлял Андрей
  Кайсаров, и печатал он в ней военные донесения императору и
  листовки для партизан на русском и для французов на французE
  ском языке. Андрей Кайсаров – личность замечательная, он стал
  даже одним из героев “Войны и мира” Толстого. Их было четыE
  ре брата, Кайсаровых, и до нападения Наполеона, когда все они
  записались в военную службу, как и полагалось нормальным двоE
  рянам, Андрей Кайсаров играл заметную роль в русском литеE
  ратурном процессе. Наверное, можно и так сказать! Он был друE
  гом Андрея Тургенева и Василия Жуковского, к его мнению приE
  слушивались Мерзляков и Воейков. Летом тринадцатого года,
  уже после смерти Кутузова, Кайсаров был смертельно ранен, и
  походная типография приказала долго жить. И чтобы в этой тиE
  пографии печатали какуюEто книгу об атамане Матвее Платове,
  я в первый раз слышу».
  Времена сменяются, а загадки остаются всё теми же, и ныE
  нешние Кайсаровы тоже заботятся о будущих библиофилах, чтоб
  им не было скучно.
  «Шура, – рассказывает Рябов, – выполнял полусекретный
  приказ командования и охранял в маленьком городке в Альпах,
  название которого ему приказано было навсегда забыть, лучшую
  в мире типографию. По крайней мере оборудование и отрабоE
  танные технологии были уникальными.
  От нечего делать командование печатало изредка в этой тиE
  пографии разные замечательные книги: то “Василия Тёркина”
  с рисунками Верейского, то “Сказки” Гауфа, то двухтомник
  “Консуэло”» в совершенно фантастическом и необычном офорE
  млении на дорогих эстетских сортах бумаги: или «верже», или
  «лён», а то и с водяными знаками. Название издательства, вреE
  мя и место в выходных данных книги при этом отсутствовали,
  их заменяла одна скромная, но многозначительная фраза: “наE
  брано и отпечатано под наблюдением майора Кузенкова А.В.” –
  это был творческий псевдоним Шуры там, в Европе».
  Не уверен, что человек равнодушный к книгам и историям
  книг, получит ту радость, что получил я, читая эту книгу – но
  всякий библиоман не оценить это не сможет.
  А какие люди здесь встречаются!
  Почитаешь главку – как стакан вина выпьешь. Выйдешь в
  город и все ждешь, что выйдет тебе навстречу Глухарь на ПоE
  кровке. Или Мика и Мака позовут на танцы. Или попадется ЧарE
  ли, что так и ходит доныне с ножом. Я, к слову, знаю этого ЧарE
  ли. Отличный мужик и великий поэт. Без ножа только теперь.
  Нож в руке у поэта, старую женщину, читавшую детям году в
  1958Eм Игоря Северянина, таинственного Сефарда и нижегоE
  родского Серафима, байки, шутки, пьянки, и голоса тех людей,
  которых мы не услышали бы никогда, если б ни эта книга, – нам
  сохранил Олег Рябов.
  Захар Прилепин

  4

  362