Цитаты из книги Федон. Пир. Федр

Стремление к своему благу обособляет, лишает возможности опереться на ресурсы общего языка, заставляет становиться поэтом, безумцем, спонтанность выбирать то, к чему лежит душа, даже если это противоречит рассудочным доводам. Поэзия - это речь о своём благе на собственном языке. Мистерия - это способ приобщения к истине, отвечающий нашему естественному желанию, преодалевающему все логические барьеры. Мистическим образом душа выбирает своего бога и следует за ним к небесному своду, столь же необъяснимо каждый из нас движется к познанию своего блага. (p. 41-42)

Но в род богов не позволено перейти никому, кто не был философом и не очистился до конца, – никому, кто не стремился к познанию. Потому-то, милые мои Симмий и Кебет, истинные философы гонят от себя все желания тела, крепятся и ни за что им не уступают, не боясь разорения и бедности в отличие от большинства, которое корыстолюбиво, и, хотя они в отличие от властолюбивых и честолюбивых не страшатся бесчестия и бесславия, доставляемых дурною жизнью, они от желаний воздерживаются. – Так ведь иное было бы и недостойно их, Сократ! – воскликнул Кебет.

Я думаю, мы сделаем шаг вперед в нашем исследовании, если начнем вот с чего. Как, по-твоему, свойственно философу пристрастие к так называемым удовольствиям, например к питью или к еде? – Ни в коем случае, о Сократ, – отвечал Симмий. – А к любовным наслаждениям? – И того меньше! – А к остальным удовольствиям из числа тех, что относятся к уходу за телом? Как тебе кажется, много они значат для такого человека? Например, щегольские сандалии, или плащ, или другие наряды, украшающие тело, – ценит он подобные вещи или не ставит ни во что, разумеется, кроме самых необходимых? Как тебе кажется?

– Мне кажется, ни во что не ставит. По крайней мере, если он настоящий философ. – Значит, вообще, по-твоему, его заботы обращены не на тело, но почти целиком – насколько возможно отвлечься от собственного тела – на душу? — По-моему, так — Стало быть, именно в том прежде всего обнаруживает себя философ, что освобождает душу от общения с телом в несравненно большей мере, чем любой другой из людей? – Да, пожалуй. – И наверное, Симмий, по мнению большинства людей, тому, кто не находит в удовольствиях ничего приятного и не получает своей доли, и жить-то не стоит? Ведь он уже на полдороге к смерти, раз нисколько не думает о телесных радостях! – Да, ты совершенно прав.

Ну, так нам, кажется, повезло, мне, Аристодему, Федру и остальным, – сказал Эриксимах, – если вы, такие мастера пить, сегодня отказываетесь, – мы-то всегда пьем по капле. Сократ не в счет: он способен и пить и не пить, так что, как бы мы ни поступили, он будет доволен. А раз никто из присутствующих не расположен, по-моему, пить много, я вряд ли кого-либо обижу, если скажу о пьянстве всю правду. Что опьянение тяжело людям, это мне, как врачу, яснее ясного. Мне и самому неохота больше пить, и другим я не советую, особенно если они еще не оправились от похмелья.

Ведь
тому,  чем  надлежит всегда руководствоваться людям,  желающим прожить  свою
жизнь безупречно, никакая родня, никакие  почести,  никакое богатство,  да и
вообще ничто на свете  не научит их лучше, чем любовь. Чему же она должна их
учить? Стыдиться постыдного и честолюбиво стремиться к прекрасному, без чего
ни  государство,  ни  отдельный человек  не  способны ни на какие  великие и
добрые  дела.  Я  утверждаю,  что,  если  влюбленный  совершит  какой-нибудь
недостойный поступок или по  трусости  спустит обидчику, он меньше страдает,
если уличит его в этом отец, приятель или  еще  кто-нибудь, - только  не его
любимец. То же, как мы замечаем,  происходит и с возлюбленным: будучи уличен
в каком-нибудь неблаговидном поступке, он стыдится больше всего тех, кто его
любит. И  если бы возможно было  образовать  из влюбленных и их возлюбленных
государство  или,  например,  войско, они управляли бы им наилучшим образом,
избегая  всего  постыдного  и соревнуясь друг с  другом; а  сражаясь вместе,
такие  люди  даже  и в  малом  числе  побеждали  бы,  как говорится,  любого
противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюбленному легче при ком
угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает  смерть такому позору;  а
уж  бросить возлюбленного на произвол судьбы или не помочь ему, когда  он  в
опасности,  - да разве найдется на свете  такой трус, в которого сам Эрот не
вдохнул  бы  доблесть,  уподобив  его  прирожденному храбрецу?

Сократ. Так довольно нам развлекаться рассуждением о речах. А ты пойди и сообщи Лисию, что мы с тобой, сойдя к источнику нимф и в святилище Муз, услыхали там голоса, которые поручили нам сказать Лисию и всякому другому, кто сочиняет речи, да и Гомеру и всякому другому, кто слагал стихи для пения и не для пения, а в-третьих, и Солону и всякому, кто писал сочинения, касающиеся гражданского устройства, в виде речей и назвал эти речи законами: если такой человек составил свои произведения, зная, в чём заключается истина, и может защитить их, когда кто-нибудь станет их проверять и если он сам способен устно указать слабые стороны того, что написал, то такого человека следует называть не по его сочинениям, а по той цели, к ко торой были направлены его старания.

Когда же дошёл черёд до письёен, Тевт сказал: «Эта наука, царь, сделает египтян более мудрыми и памятливыми, так как найдено средство для памяти и мудрости». Царь же сказал: «Искуснейший Тевт, один способен порождать предметы искусства, а другой — судить, какая в них доля вреда или выгоды для тех, кто будет ими пользоваться. Вот и сейчас ты, отец письмён, из любви к ним придал им прямо противоположное значение. В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашёл средство не для памяти, а для припоминания. Ты даёшь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых».

А гадание о будущем, когда люди, находящиеся в полном рассудке, производят его по птицам и другим знамениям, в которых, словно нарочно, заключаются для человеческого ума и смысл и знания, древние назвали «ойоноистикой», а люди нового времени кратко называют «ойонистикой», с омегой ради пышности, Так вот, насколько прорицание совершеннее и ценнее птицегадания — тут и название лучше и само дело, настолько же, по свидетельству древних, неистовство, которое у людей от Бога, прекраснее рассудительности, свойства человеческого.