Козлиная песнь. Труды и дни Свистонова. Бамбочада

Александр Степанович Грин «Сердце пустыни»

Звон серебряной ложечки о край стакана тонкого стекла. Мягкое качание бледно-золотого поплавка лимонного кружочка поверх тёмного янтаря чая. Завиток душистого пара, домашним туманцем колышущегося над этим кратким блаженством.
Тихо. Тепло. Темнота сворачивается в углах комнаты. Чуть видными золотыми штрихами поблескивают заголовки на вишнёвых и коричневых корешках тяжёлых заманчивых книг. У книжного шкафа, на верхней ступеньке стремянки, расположился белый кот; зеленоватый взгляд его странно неподвижен и отливает бутылочным блеском.
Худой человек у стола, немного набок наклонив голову, разглаживает, рассматривает конфетные бумажки. Скоро, скоро их подхватит вихрь, и, словно не ко времени вылетевшие бабочки, сгинут они во вьюжном мраке навсегда. А пока мимолётно, чуть смешным и странным языком, они рассказывают о времени…

Четверть века назад, именно в то время, когда «читать было интереснее, чем жить», остановил моё внимание в книжном магазине небольшой, но толстый томик в пёстрой бумажной обложке. Незнакомым было имя автора, очаровательным показалось название неизвестной доселе серии, забавным — оформление, чудаковатыми — заглавия романов. Тут же, у прилавка, открыла наиболее заинтриговавшую «Бамбочаду»… и сразу оказалась в этом полузнакомом ушедшем мире, гротескном и милом одновременно. Дочитав до слов:

Дальше...

Столько лет прошло… уже и трилогии этой нет в домашней библиотеке — подарена кому-то, теперь и не вспомнить, кому. Нынче, до умиления благодарная за такое задание в игре, читала трилогию Константина Вагинова уже в другом, вот этом издании .
Вагинов оставил читателю необычную картину времени, короткого, но необыкновенно яркого отрезка с 1926 по 1930 годы, и провёл писатель этот срез через «фантики» — детали простого земного (даже приземлённого) существования. Кажется, что он сам состоит в «Обществе собирания мелочей изменяющегося быта», основанном его героями. Ведь

Гротескными рисунками на конфетных обёртках, героями петрушечного театра, угловатыми иллюстрациями конструктивистов к детским книжкам конца двадцатых годов выглядят и его персонажи: пафосный Тептёлкин, отвратительный Асфоделиев, обаятельно-легкомысленный Евгений, уютный Торопуло, трогательные «молоденькие старички» Петя и Таня (с собачкой Травиатой, возраст которой Татьяна Никандровна застенчиво-суеверно скрывает),

Эта весьма пёстрая компания, погружённая в плакатный быт молодых ещё Советов, преданно цепляющаяся за «уходящую натуру» девятисотых годов, окружает нас, приветливо кивая, приглашая на свой экспромтом устроенный пикник, где в кошки-мышки, горелки и фанты играют взрослые люди (а сейчас, небось, и дети не знают этих игр?..). Здесь новая жизнь вломилась в гостиные и спальни, здесь по монументальным дореволюционным лестницам бегут девушки в красных платочках, здесь читает лекцию вдохновенно взлохмаченный профессор, здесь уже появились свои приспособленцы и конъюнктурщики…

или вот это, уж совсем откровенно-саркастическое:

И литературные течения смыкаются в романах Вагинова, проникают друг в друга, образуя причудливую смесь — как всё, наверное, в то эклектичное время. Ермилов, например, кажется персонажем чеховских пьес; молодые люди с анекдотическими фамилиями (Фелинфлеин, Силипилин, Керепетин и другие) словно сошли со страниц Хармса.
Фрагменты о Ермилове и Вареньке полны надрывной грусти. В сущности, Варенька — аллегория не только скоротечности человеческой жизни и неминуемого забвения, но и печаль самого автора об искусстве, которое ожидает та же участь (да, несмотря на чеканное «Ars longa, vita brevis», завещанное нам гордыми и самоуверенными римлянами).
Может быть, дело не в самом искусстве, а в его творце?
И вот автор выводит на авансцену своего бродячего театрика разные модели писательского поведения. В этом отношении наиболее примечателен, конечно, Свистонов… до предела насыщенная «говорящестью» фамилия, кстати: он и свистун пустой, и по жизни идёт, посвистывая, и тот, кто не стесняется что-нибудь плохо лежащее «свистнуть», проще говоря, спереть, и «много об себе понимает» — вон как элегантно фамилия заканчивается… с умилением Мастер! Мастер едет! это я, конечно, о Вагинове
Итак, «творческий метод» Свистонова. Наблюдаем :)

Узнали? То-то же. Автор, в сущности, мягкий, добрый человек, умел и больно укусить литературных пиратов — совписателей. С другой стороны, именно Свистонов, собирающий свои литературные опусы из «мгновенных зарисовок, вырезок, выписок, услышанных в лавках фраз», наблюдений, жанровых сценок, эскизов различных частей города, подарил мне внезапное — спустя годы, при нынешнем повторном чтении — узнавание:

Тогда, в 1990-м, я проскочила этот эпизод, не заметив: ну, какой-то Козлов, выдуманный автором, внесценический персонаж… а теперь-то понятно, кто это ! :)

Простите за многословие. Увлеклась чрезмерно. Да, говорить об этой книге можно бесконечно. Но тает кусочек сахара в чае; ноздревато, как сиротливый весенний снег на промозглом ветру, истаивает жизнь человеческая, погружается на дно забвения Венеция времени… Серебряная ложечка глухо звякает о край стакана с лекарством. Уходит от нас Константин Вагинов, забытый на целую эпоху, ненадолго остановившийся, обернувшийся на пороге новых веков. Возможно, совсем скоро его вновь забудут. Молодые читатели уже не станут гуглить непонятные слова «швальня», «марокен» и «варенец», не поймут, о какой-такой улице 3 июля идёт речь, пожмут плечами над коллекциями Кости Ротикова и Торопуло. Время ушло. Или мы от него ушли.
Да будет эпитафией автору его собственная строка:

Межвременье с приветом культурам прошлого

Его проза – и не проза вовсе. Каждая строка, каждая фраза – это поэзия. Со страниц этого сборника на тебя то величественно и вальяжно смотрят греки, то важно в тяжелых богатых одеждах шествуют мимо классики, то пронизывающе чуть поверх пенсне в твою душу вглядывается Чехов, а то и озорно, но чуть с грустноватой улыбкой подмигивает сам Хармс.

Вагинов совершенно точно указывает нам на время: 1920-30-е гг., начало двадцатого века, рассвет и расцвет советской эпохи. Но его язык, его иногда ирреальные герои, порой напоминающие марионеток – очень искусно сделанных, очень точно выписанных, но всё же типизированных, каждая – особый образ, особый характер, но покорно подчиняется своему кукловоду-создателю Автору, - его сюжеты, в которых сложно не забыться, как в манящих петербургских дворах-колодцах, - всё это вместе будто бы отправляет читателя в межвременье. И вот ты уже теряешь связь с реальностью, и ничего тебя больше не интересует, кроме этой советской балаганной компании. От персонажа к персонажу, от действия к действию, от сцены к сцене, от зарисовки к зарисовке кружит тебя карусель «Бамбочада». Мелькают лица, труды и дни свистуна-прохвоста Свистонова, сменяют друг друга образы на сцене: трогательный в своей бесконечной тоске по любимой Вареньке (и по гибнущему в её лице искусству) Ермилов, отталкивающий уже самим фактом своего существования Асфоделиев, порой комичный в своей пафосности Тептёлкин, все эти Котиковы-Ротиковы, Фелинфлеины, Дерябкины – кружат, кружат, мелькают, мелькают. Все они будто хотят свести с ума тебя, скромного бедного читателя, под звуки «Козлиной песни».

Грустная ода не Ленинграду, но Петербургу

Петербург окрашен для меня с некоторых пор в зеленоватый цвет, мерцающий и мигающий, цвет ужасный, фосфористический. <…> Не люблю я Петербурга, кончилась мечта моя.

Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград…

Нельзя читать этот сборник и живо не перелистывать в своей голове открытки-образы Петербурга. Нет, не Ленинграда, ни за что! Не советские кричаще-аляповатые, пропагандистские побудительно-взывающие плакаты, не открытки, прославляющие советских граждан и Советы, а слегка тронутые временем трогательные карточки серовато-желтые открытки с изображениями мощеных улиц, величественного Невского, широкой Фонтанки, дворов и двориков, домов, зданий и подворотен. «Не люблю я Петербурга», - предупреждает нас Вагинов, и в то же время мы вместе с его персонажами то и дело оказываемся в этом самом Петербурге, будто бы нелюбимом, но всё же постоянно преследующем и автора, и персонажей, а вместе с ними – и нас, читателей.

Яркие камешки

- Вот, молодой человек, не желаете ли полюбопытствовать?
Евгений любезно полюбопытствовал.

Этот язык так образен и метафоричен. Эти фразы так ёмки и точны. Эти мысли так просты и так глубоки. Это – как игра в классы, только удивительно-волшебная игра словами. Будто бы бросаешь на расчерченный квадратами асфальт камешек и перепрыгиваешь: от слова к слову, от образа к образу, от одной картинки к другой. И так затягивает, так увлекает, что невозможно остановиться. Кажется, даже начинаешь думать его мысли. Или берёшь все эти яркие бусины-камешки слов-леденцов, кладёшь себе в рот и смакуешь-перекатываешь каждое, пробуешь на зуб и на язык, а потом они вдруг тают, и остаётся удивительное послевкусие. Всё это – язык удивительного автора Константина Вагинова. Своеобразная языковая константа.

За всей иронией, за всей игрой, за мишурой и шелухой, за всей грустной пародией на советскую действительность, на повсеместную пошлость, на штампующих свои «нетленки» советских писателей при внимательном и вдумчивом чтении, при полном погружении в текст сборника, при абсолютном проживании каждого момента особо пытливый читатель может невзначай заметить, а особо удачливый и эрудированный (но это, конечно, не про меня, а про других, более мудрых и опытных) – даже внимательно разглядеть загадочный образ Поэта и Прозаика, Интеллигента в самом лучшем смысле этого слова, призрачного (поскольку, если бы не некоторые обстоятельства – так и остался бы он для многих в тени незаслуженного забвения) Мастера Константина Вагинова, похожего одновременно на многих, и в то же время – не похожего ни на кого другого.

Имя Константина Вагинова не так известно, как другие громкие имена Серебряного века. Он недолго прожил, всего тридцать четыре года, немногое успел - четыре романа совсем небольшого объема, да книжка стихотворений. В своем кругу был известен и ценим не только поклонниками, но и коллегами литераторами. Сегодня даже очень продвинутый читатель при упоминании имени Вагинова скорее всего вспомнит "Козлиную песнь" Но меня совершенно очаровала не она, а "Труды и дни Свистонова",

Прямая отсылка в заглавии к сочинению Гесиода не случайна. Казалось бы, где древнегреческая дидактика, а где опус двадцативосьмилетнего обэриута (в строгом смысле не был, но в круг Хармса, Веденского, Заболоцкого вхож, и принимал участие в "Трех левых часах", которые позже описал в "Свистонове"). Так вот, где связь, что он Гекубе, что ему Гекуба? Но на самом, быть может, глубоком уровне родство очевидно. Гесиодово сочинение - такая себе книга правильного хозяйствования, пособие по практическому освоению реального мира. Вагиновское заселяет людьми искусственноый мир литературы.

История писателя в ипостаси ловца человеков. Не в библейском смысле спасения души, а в том, что все, имевшие знакомство с популярным писателем Андреем Свистоновым, рано или поздно оказывались персонажами его книг. Прежде, бывало, писал стихи и муза вольно витала над его челом, теперь заложник успеха прежних своих сочинений, посадил крылатую на короткий поводок - чтобы всегда под рукой, чтоб по свистку являлась. Забыв, что Гении не терпят такого рода обращения. Талант симбионт, которому носитель должен неустанно служить своими трудами и днями

Дар покинул Свистонова, механические приемы стимуляции, вроде поиска сюжетов в старых газетных публикациях и компиляторного подтыривания в мифологии или у классиков дают весьма сомнительный результат. А главное - люди. Не выходят из-под пера, как в прежние времена, стервецы! И тогда он начинает красть у жизни. Это как? А вот так, брать реального человека, с его ужимками, со странностями, с не всегда приятными особенностями, со своей внутренней правдой - и переносить в книгу.

Вообразите.каково увидеть себя, со всеми сокровенными желаниями, часто мелочными и постыдными, выставленным на всеобщее обозрение. Не самое приятное, что может случиться с человеком и ничем хорошим это для Свистонова не кончится. Хотя бы и сочинял в оправдание себе необходимость заселить иной мир, чтобы и в нем была жизнь и разнообразие, хотя бы и воображал себя если уж не демиургом,так на худой конец Хароном, перевозчиком.

От души рекомендую, времени много не возьмет, всего сто десять страниц, а знакомство с интересным автором Серебряного века свести позволит. Вагинов не из тех авторов, которые смешат. Хотя Бахтин и относит его творчество к карнавальной, смеховой культуре, но в других романах максимум сдержанно-ироничен, скорее даже саркастичен. А в "Свистонове" много смешных моментов, описание татуированного человека в первой главе аккурат вчера, когда зашла речь о победителе Нацбеста этого года, живо напомнило героиню елизаровской "Земли" (кто в курсе, поймет).

Когда натыкалась где-нибудь на упоминание "Козлиной песни", всякий раз корила себя, что не выберу времени свести знакомство с писателем, о котором все, кто есть кто-то имеют мнение. Представлялся фолиант, изысканно сложный стилистически, с героями интеллектуалами, ведущими беседы на философские темы, неподъемные для профана, где чтобы только вникнуть в суть, пришлось бы читать Платона и Плотина (желательно в подлиннике). И совершенно ошибалась.

Самый знаменитый роман Константина Вагинова объемом в сто семьдесят страниц, написан очень просто. Герои? Скорее персонажи. Несомненно живые, но странной полужизнью - не из плоти и крови, а словно бы призраки, облаченные плотью как пыльными истлевшими лохмотьями. Во все время чтения не покидало чувство, что находишься вместе с ними если и не в аду, так уж в чистилище. Поля асфоделей, куда солнце не заглядывает, где беспамятные души бесцельно влекутся, повинуясь минутной прихоти.

Не лермонтовское "Богаты мы уже из колыбели ошибками отцов и поздним их умом, И жизнь уж нас томит, как дальний путь без цели...", там тугое и плотское проступает через позу пресыщенной умудренности. У Вагинова молодость, внешняя привлекательность, желания (которые правильнее было бы назвать вожделениями) вполне осязаемы.

Но на всем налет тоскливой обреченной послежизни, где гурманство обратилось обжорством, умение наслаждаться тонкими винами пьянством, любовное горение - похотью и скучным блудом. А умение ценить и понимать красоту выродилось в лишенное смысла собирательство обрывков и обломков.

Собственно, козлиная песнь и должна быть трагедией, таков буквальный перевод названия жанра, нет-нет, всего лишь потому, что призом в драматургических состязаниях бывало это благородное животное. Хотя Бахтин относит сочинения Вагинова к карнавальной, смеховой культуре. Сказать по правде, карнавальности, сюра, внезапно сменяющихся личин и масок, за которыми в четырех героях видишь одного - в романе предостаточно. Что до смеха, нужно обладать очень острым зрением, чтобы разглядеть его за усмешкой горькою обманутых надежд.

Отчего-то все Лермонтов нейдет из ума. Наверно неслучайно, оба были талантливыми русскоязычными чужаками, жизнь обоих связана была с войной, которая никак не отразилась в их творчестве, тонкая чувствительность в сочетании с предельным цинизмом, умерли молодыми. Ни в коем случае не ставлю знака равенства между масштабами дарования, но какая-то глубинная связь все же есть.

И нет, "Козлиная песнь" наименее мой из четырех вагиновских романов, тупиковый отнорок петербургского текста, "Трудах и днях Свистонова", "Гарпогониаде" и "Бомбочаде" нахожу больше привлекательного. Хотя это дело вкуса, конечно.

Постмодернизм тех времён и тех мест, когда слова такого ещё не было. Роман о романе, о создании романа, о героях романа о романе, об их прототипах, об авторе, которого сожрала Мельпомена.
Герои «Трудов и дней Свистонова» — это мещане и обыватели, которые стремятся казаться интересными, чтобы попасть на страницы нового романа модного автора. Но стоит им прочесть рукопись романа, как герои чувствуют себя раздетыми, глупыми, ничтожными и ненужными. Свистонов настолько достоверно и описательно выводит их на страницах романа, что и придумывать уже нечего; взглянув в зеркало, мнимая значительность взвешена и найдена очень лёгкой. «Мене, мене, текел, упарсин».

Несостоявшийся писатель Куку живёт по законам литературных произведений, стрижётся «под Пушкина» и строит отношения с любимой девушкой так, что Свистонов предугадывает его дальнейший шаг. Кукуреку Свистонова проживает жизнь за реального Куку, вытягивает из него душу, и тот опускается, не зная больше, чем заполнить своё существование.

Сплетник, властитель дум стареющих барышень и «советский Калиостро» Психачев навязывает себя в роман Свистонова. Но для автора он не более чем забавный экспонат для коллекции, пытающийся оправдать свою неудавшуюся жизнь и нищенское существование. «Для Свистонова люди не делились на добрых и злых, на приятных и неприятных. Они делились на необходимых для его романа и ненужных.» Четырнадцатилетняя дочка Психачева Машенька обожает отца и хочет замуж за Свистонова, но рукопись романа лишит её всех иллюзий. Свистонов не считает честным скрывать свой взгляд на её отца, ведь реальный Психачев уже переведен в роман и стал не нужен и не интересен, равно как и сама Машенька.

Один из героев будущего романа называет Свистонова Мефистофелем. Он входит в доверие к людям, играет с людьми, ставит над ними эксперименты, наблюдает и записывает, а переработав, теряет к ним всякий интерес. Его не волнует, что даже самые мелкие люди могут пострадать по его вине. Мир для него не более чем кунсткамера с экспонатами-уродцами, а сам Свистонов в нём что-то вроде директора.

Излюбленный приём Свистонова — литературный коллаж. Цитаты из книг, газетные объявления, реклама, подслушанные или украденные сюжеты служат Свистонову материалом, из которого с помощью ножниц и клея и небольших связующих вставок умело монтируется новое произведение. Вагинов показывает и предостерегает, что искусство, лишённое души, вытягивает душу своего создателя. Природа не терпит вакуума. Свистонов, переведя окружающий мир на страницы рукописи и окончив работу над романом, сам перешёл в своё произведение.

Стоит ввести в оборот новый термин, наподобие обломовщины, маниловщины или передоновщины, на что так богата традиция советского литературоведения. Свистоновщина — это такое свойство даровитых авторов —начинающих или модных, юных или уже подёрнутых гнильцой, — вставлять в роман в голом виде, не перерабатывая, своё ближайшее окружение, поелику на иное таланта не хватает.

Вообще-то подобному высокопарному глумлению ничего и нельзя поставить, кроме как высшей отметины. Не написать про дешевый понт автора тоже бы было преступлением против собственной личности, но Вагинов сам о нем написал. Тот факт, что автор все это понимает, делает его еще более ценным. К тоже же, понт как таковой - вещь относительная. Одно дело, когда своею претенциозностью тычет всем в глаза толстый лысый брюзжащий америкоза, выдающий себя за русского писателя и совсем другое, когда сие еще только первоначальный опыт непосредственного юноши, попавшего ко всему прочему под колеса истории. Добрый парнишка Константин Вагинов, смешной и трагичный, никак не мог предполагать, что станет популярен среди потомков советских обывателей и советских подлецов. Что его сноботексты так будут соответствовать недостатку питерского уровня средних зарплат. Что одним из звеньев субкультуры былой столицы станут художественные зарисовки, снятые ручной камерой Сергеем Прянишниковым. Сергей реальный культуролог, кому б еще были нужны все эти дворцы-соборы-крепости, а так люди невольно приобщились. И порнуху посмотрели и на строения внимание обратили. У Вагинова, кстати, тоже постоянно о порнографии речь идет. Поэтому, как я понял, в Питере самое главное - порнуха и нынешний глава государства.

В общем и целом очень показательно и контрастно для полноты картины прочитать "Козлиную песнь" после "Москвы Краснокаменной" Булгакова. Средства описаний использованы абсолютно одинаковые, зато разница глобальная, хотя и речь идет об одной стране. Об одном времени. О разных людях? Да! О разных городах! Естественно! О разной среде? Нет! Почему? Потому что среда одна, лишь восприятие другое.

Не перестаю удивляться и одновременно восхищаться творчеством Константина Вагинова, который сумел в достаточно емкой форме поведать неведомое , показать и рассказать о необычной богемной жизни тех, кто уже никому не нужен – поэты, музыканты, писатели, ценители и любители искусства. Кому нужны нестандартные люди, мыслящие каждый сам по себе, а не вытягивающие губы под общую гармонь, те, кто понимает тонкости искусства, знает и ценит оттенки, умеющие слушать, понимать и просто наслаждаться. Это обычные герои Вагинова.
Там, где бок о бок с Пушкиным лежит телятина, ростбиф, ножи, вилки и бутылка французского вина, намечается великолепная водевильная кутерьма, а там, где многие годы рыскали волки, ныне цивилизованная территория, тоже ждите кутерьмы. Вагинов опрокидывает на нас неподражаемый шквал эмоций, он играет, насмехается и выигрывает. Так нравится его творчество, что читаешь его по возможности везде и всюду. Нравится.
Свистонов – такой писатель, который понравившихся живых героев переносил в свой необъятный роман и заставлял проживать их свою жизнь в романе. Опустошая их реальную жизнь. Он чувствовал пародийность мира, вообще-то он обладал некоторой долей мефистофелеподобности.
Мир для Свистонова стал своего рода кунсткамерой. И однажды и он сам перешел в свое произведение. Но он не любит жизнь, а только искусство.

"Бамбочада – изображение сцен обыденной жизни в карикатурном виде." так из первого тома булгаковской "Художественной энциклопедии" объясняет название своего романа Константин Вагинов. Заняв у Вики эрудиции, можно добавить, что речь о низком живописном жанре, изображавшем сценки из обыденной жизни горожан и крестьян, часто выставлявшем их в смешном или неприглядном виде.

И в этом суть "Бамбочады": Евгений Фелинфлейн (графически выглядит чудовищно, но попробуйте произнести вслух, Ассоль и Лоэнгрин в одном флаконе) тратит значительную часть жизни на ловлю такого рода сценок, с тем, чтобы после делиться ими в своем кругу - в наше время мог бы быть блогером. Автор, в свою очередь, находит самого Евгения сотоварищи не менее подходящими на роль персонажей. А сверху на него смотрит Тот, кто все держит и, думает: "Недурную Вагинов разыграл бамбочаду" (ну, если он вообще о нас что-нибудь думает.

С "Бамбочадой" поняла, Вагинову противопоказано быстрочтение, нужно давать ему время на то, чтобы отстояться впечатлением, исподволь войти в ум и сердце найти свое место между неизлечимыми романтиками Грина, платоновскими проспавшими счастье и факультетом ненужных вещей Домбровского. Месяца полтора назад проглотила привычно скоро весь сборник: четыре романа и стихотворения, да все не находила времени описать впечатление от этой вещи, потому и из читалки не удаляла. Вчера в сетевой ленте наткнулась на упоминание о дне рождения писателя, на самом деле третьего октября, решила бы уже развязаться, и поняла, что почти ничего не могу вспомнить.

Перечитала, и тогда только прониклась. На самом деле, "не вспомнить" вагиновского романа скорее норма, с сюжетом он нехорош: бесцельные блуждания персонажей, отдельные зарисовки и сценки, чьи-то воспоминания и во множестве описания предметов. Любых: драгоценных, обладающих абсолютной, относительной или номинальной ценностью, вовсе никакой ценности не имеющих, откровенного хлама.

Мир вещей завораживает Вагинова, он у него куда интереснее и ярче событийного или мира человеческих отношений. Люди скользят тенями несбывшегося, даже апофеоз жизнелюбия и приземленного гедонизма Торопуло с его гастрономическим и альбомным изобилием, на деле связан с жизнью одним близким существом. Котом Мурзилкой, в ходе повествования также трансформирующимся из создания живой природы в предмет - чучело.

Итак: профессорский внук Евгений (знаковое для русской литературы имя, вы ведь понимаете, выбрано не случайно) талантливый музыкант и композитор, подававший большие надежды, которые так надеждами и остались. Он хорош собой, обходителен и может завязывать необходимые связи, предпочитая, однако, держаться от людей, которые могли бы оказаться полезными, на дистанции. Род моральной брезгливости, и дело здесь не столько во власти хама, царстве Зверя и пришествии на ключевые посты немытого пролетария. Герою при любой формации было бы худо служить, такой уж это сорт людей.

Циничен, не стеснен моральными рамками, не верит в благоденственную силу любви: легко увлекается, но уже вступая в отношения, знает, что так же легко оборвет их. Впрочем, женится на всякой новой невесте. Благо, социальная формация, при которой довелось жить, смотрит на это спокойно. Очередная пассия Ларинька будет оставлена им, только прежде еще Фелинфлейн украдет ее именинный браслет и закатит на добытые от ювелира деньги пирушку.

Мерзавец? Нет. И не байронический страдающий тип. И не представитель потерянного поколения Культурный негодяй - припорошенный пылью бесполезности микс героя и трикстера, более несчастный сам, чем может сделать кого-то из ближних. Мне кажется, что в герое больше от автора, чем в Свистонове или Тептелкине. Во всяком случае, финал со смертью молодым от туберкулеза, описан в точности таким, какой случился в действиетльности.

В выведенном мною уравнении важность Вагинова (ударение на первый слог) прямо пропорциональна переменной значения культуры. Культура больше единицы только в том случае, если ей соответствует питерская заработная плата уровня выше среднего. Хотел я еще сюда ввернуть какой-нибудь параметр, отображающий понты, но Вагинов сам о нем написал и тем самым меня обезоружил. Действительно, молоденький парнишка, написавший так отчаянно высокопарно и неподражаемо глумливо свою "Козлиную песнь", да еще, если обратиться к его биографии, реально попавший под кривое колесо российской истории, достоин снисхождения.

Смешной и трагичный Костя Вагинов, которого на полвека удалили из литературного мира, не мог в те послереволюционные годы предположить, что пик его популярности придется на начало следующего века. Текст "Козлиной песни" прекрасный, обтекаемый, журчащий, абсурдный, крышервущий предполагает максимум удовольствия или сразу же бросается без чтения. Отношение к запоздалым декадентам, писавшим уже при советской власти при относительном отсутствии цензуры 20-х годов, может быть каким угодно. Мне очень понравилось, радостно добавить в собственную копилку еще одно достойное имя.

"Козлиная песнь" - добротный сюр, где реальность перемешивается со сновидением, непонятно, в конечном итоге, что это, явь или глюк, фантазия или обыденность, психоделика или земная твердь. Воспринимается произведение исключительно ощущениями, что не новость для периода декаданса, но редкость для советской прозы. Впрочем, ею Вагинов пробыл недолго. Фамилию автора, кстати, я нашел в книге "Запрещенных в разное время писателей". "Козлиная песнь" особенно ценна, ибо описывает будни творческой интеллигенции города Петрограда столетней давности.

Произведение я отнес к последнему отчаянному воплю уехавшей в Париж культуры, которая сидит на грязной питерской улице среди шелухи от семечек и издает безнадежный звериный уже рык. Очень интересно сравнивать "Козлиную песнь" с булгаковской "Москвой краснокаменной", потому что описывают они абсолютно одинаковые вещи, пусть и в разных городах, нов одно время и разными же глазами. От всего, как выразился Вагинов, "трупом несет". Три поколения должно смениться, чтобы выросли нормальные люди. Сменилось уже четыре.

"Козлиная песнь", на мой взгляд, прекрасна. Рекомендую в первую очередь живущим в Санкт-Петербурге и его окрестностях, вплоть до Хабаровска.

Сначала еще до прочтения книги мне подумалось, что это какой-то современный автор. Затем, по предисловию я с удивлением обнаружил, что автор жил в начале прошлого века, прожил короткую, но насыщенную событиями жизнь. Сам автор сразу предупреждает в произведении, что не смог полюбить Ленинграда, но любил Питер. В общем, прежде чем приступить непосредственно к произведениям автора он представился мне этаким вторым Хармсом, но совсем не признанным властью.

Сразу стало понятно, что автор пишет достаточно обычно, не заумно и часто сам потешается над заумностью других авторов. Еще одним удивлением стало то, что Бамбочада - это жанр живописи. Вагин перенес этот жанр и в свое писательское мастерство. Все эти три произведения, и я еще вдогонку прочитал Гарпагониану, можно причислить к бамбочадам. Но в живописи этот жанр считался низким, а про Вагинова я такого сказать не могу. Произведения непростые, местами очень символичные, с отсылками к другим видам искусства или к прошлым формам (название Козлиная песнь тоже не случайно) или к каким-то личностям. Видно, что автор умен не смотря на года. Он не издевается над читателем, очень много диалогов или описаний развития событий просто обрываются, не затрудняя лишней информацией. Либо дальнейшая часть не так важна, либо нам предоставляется возможность додумать за героев их поведение. Да и само повествование бывает обрывочным, как дневник. Иногда попадаются такие меткие фразы, что хочется взять бумагу, записать и выучить. Но в тоже время я не осознал конечной идеи, к чему эти жизнеописания, такие точные, прописанные в деталях, там где автор посчитал это нужным. Все герои имеют фамилии, индивидуальность, привычки - они очень реалистичны, как будто ты их видел вчера во дворе или на работе. Какой-то законченности я не ощутил, именно поэтому не смог остановиться и прочитал автора еще. Хочу прочитать еще и его стихи, косвенно они встречаются в произведениях, но как бы из уст героев.

В целом, я понял творчество Вагинова так, что он сам искал какое-то объяснение своей деятельности и место в жизни. Отношение писателя к окружению и окружения к писателю.