Козлиная песнь. Труды и дни Свистонова. Бамбочада

(С. 188).

Казалось бы увлекательные атрибуты литературы Серебряного века налицо, но произведение Вагинова не вызывает никаких эмоций, кроме раздражения. Всё здесь носит печать вторичности, «суррогатности». Взаимозаменяемые персонажи, все эти ротиковы-котиковы, словно клонированы от одного мужчины и одной женщины. Автор только лениво переставляет имена, а иногда и этим себя не затрудняет: отсюда, появление «чуда природы» под названием «неизвестный поэт».
О Вагинове много говорят и пишут: не только дилетанты в ночном эфире, но и настоящие ученые (Марк Амусин). Но такое впечатление, что перед тобой артель «Напрасный труд». Есть, конечно, занимательные невыдуманные элементы реальности постреволюционной России, знакомые по произведениям других писателей и мемуаристов, однако здесь это всё никак не оживляет ходячих зомби, силящихся воплотить образы интеллигентов всех мастей. Много художественных деталей, всяких "гробиков"и книжечек, иностранных словечек, они громоздятся друг на друга без толку и цели. Бесталанно...
В этом смысле показателен Федор Сологуб, человек до предела скучный обыкновенный и до неприличия нормальный. Но в ту эпоху писатель должен был быть декадентом, аморальным типом, и Сологуб такое в себе старательно пестовал, как и Гиппиус, и Вячеслав Иванов и многие другие. «Век таков!» Но выясняется, что читать об этом неинтересно.
Невольно вспоминался «Петербург» А. Белого, где безумие и страх были неподдельными.

Роман о писателе, который пишет роман.

Вагинов написал удивительно тонкую реакцию на критику «Козлиной песни», где вместо скучного - “ты не прав", он препарировал саму идею переноса окружения в произведение, в вечность.

Свистонов переводит своих друзей и знакомых в роман, общество в восторге ровно до момента, когда удается его прочитать.

Едкие, глупые, устаревшие, злые – вот что видит окружение.

Исказил ли их Свистонов или поставил неприятное зеркало?

Вот ещё один образ Питера в литературе. Город у которого много имён. Какое из них настоящее?

Интересное происходит в эпоху перемен, как бы это не пугало китайцев. Например перед революцией возрос интерес к оккультизму, появились новые литературные направления. Всё это какое то время держится пока мир не скатывается в нормальность.

Книжку было читать интересно и непонятно. К сожалению я не столь образован чтобы расшифровать фамилии и героев вернее тех реальных людей которые за ними находятся.

Вместе с тем это только придаёт загадочности. Читатель как бы живёт в мире реального Ленинграда того времени, а с другой в мире созданном персонажами этой книге. Мире связанным с античной культурой. Гм странно, вроде читал не итальянскую литературу, но как часто там упоминается Италия да и вообще Средиземноморье.

Подобная литература как двигатель для познания. В этом хочется подражать героям. Узнать новое или создать новое не всё ли равно.

Возвращаясь снова и снова с новыми знаниями слой за слоем снимаем загадочное чтобы понять смысл.

Друзья мои, это что же такое получается-то, а? Это кто ж уполномочил наших родных авторов прям вот чересчур уж по-чорному чморить отечество-то, а? Это ж мне уже ой как страшно становится, что затеряется тот великолепный исторический Петербург просвещённых людей и мыслей в похабных строчках этих неуёмных авторов со стрёмными фамилиями: что Вагинов, что Битов… Создатели «Петербургских романов», блин…

И главное идёт-то всё как аккурат по наклонной, и достойны называться триптихом сии вагинальные творения. Если в «Козлиной песни» поэт — это ещё нечто интеллектуальное, пусть и идущее в никуда, если неизвестного поэта можно любить за его прекрасные живые стихи и умные мысли, и вообще он герой-резонёр, и всё обо всех знает, то в «Бамбочаде» — современной «Похвале глупости» — творец как человек уже что-то сомнительное: и есть вроде бы талант у Евгения, да выдержки не хватает, да клептоманство в руках его засело, да Лареньку он бросает, да ещё и в самом конце болезнь непонятная, и только я было порадовалась: ну вот, хоть какой-то прогресс, тот гениальный неизвестный поэт поняв, что стихи его стали плохи, пулю в себя всаживает, а этот всё ж таки в санаторий тельце своё больное спровадил — для пущего выздоровления — так нет, и в помине нет же! Прогресс разве только что в Лареньке, ибо все женские персонажи в «Песни» — непроходимейшие тупицы, и как за такими можно было ухлёстывать людям, мнящим себя романтиками… моя не понимай, отказывается.

Но, господа! Третий романчик довёл меня до белого каления, ибо: если в первом была система (поэтов-романтиков), во втором, за её отсутствием народ помешался в попытках эту систему изобресть и запечатлеть хаос эпохи, упорядочив конфетные фантики и сигаретные коробки с конской тройкой, то в третьем… в третьем господин Свистонов, а именно аморальный урод, тоже создаёт собственную систему, собирая её по кусочкам жизней вокруг, но, в отличие от безобидного собирания фантиков бамбочадиками, его романы убивают настоящую жизнь. Он лишает Куку шанса прожить настоящую его жизнь, уже предсказав и спародировав каждый его шаг и слово. Как низко! — возмущается Чайка за вечерним чаем и обоюдными впечатлениями, когда всё моё негодование лезет и прёт наружу и наконец извергается прямо на стол, — А если бы он не умер в 35? Вот да. Мне остаётся только порадоваться, что такого не случилось. Не могу я верить Чуковскому, глаголящему о добрейшей вагинальной душе. Обидно за Питер, в котором он ни одного стоящего чувака не может указать. Обидно за неизвестного поэта, которого он превращает в Агафонова. Словом, денатурат какой-то, а не литература.

Чаще всего, когда в книге мало что понятно, ее хочется закрыть. А с Вагиновым необычный случай: он сразу и бесповоротно нравится, хотя, если кто-то спросил бы меня, о чем любой из его трех романов, входящих в этот сборник, мне было бы непросто ответить. Какие-то нелепые люди, причем их довольно много, живут в Петербурге 1920-х годов, но рассказать о них человеку, не читавшему Вагинова, довольно сложно, потому что тут уж слишком специфичный способ повествования. Оно фрагментарное, то было про одного персонажа, а в следующем абзаце, без всяких переходов, уже про другого, и новые герои постоянно возникают на страницах, и не всегда они связаны друг с другом очевидным образом. И непонятно сразу, кто тут настоящий герой, полноценный, а кто так, на пару страниц, просто мимо проходил. Ощущение, что сидишь ты, скажем, в баре и слышишь обрывки историй, рассказываемых разными людьми, какую-то услышал целиком, а какую-то — только с начала. Сложностей добавляет еще и автор в «Козлиной песни», который запросто может пригласить героев в гости или пойти погулять по Петергофу, по местам своих персонажей.

Сложно привыкнуть к интонации автора. Всерьез он это или иронизирует? — чаще всего кажется, что и то, и то одновременно. Нет, ну как можно искренне сопереживать героине «Бамбочады», которую зовут «Я кланяюсь твоей девственности»? (Ага, прям так и зовут, вроде: «Теперь „Я кланяюсь твоей девственности“ отзывалась презрительно о своем бывшем друге».) Или персонажу «Трудов и дней…» по фамилии Куку, которого писатель Свистонов выводит в романе под именем Кукуреку. Но как-то, незаметно, иногда, отбрасываешь иронию и действительно начинаешь сочувствовать этим чудакам, как тому же Куку, когда он видит себя в книге Свистонова.

Уже читая первый роман, понимаешь, что у Вагинова главная тема — это слом времени, смена эпох. Это, например, чувствуется в описании Петербурга, когда на мостовых начинает прорастать трава (не смогла себе этого представить даже, как ни старалась), а топонимы все как на подбор новые, советские: площадь Жертв Революции, 2-я улица Деревенской Бедноты, сад Трудящихся, Октябрьский вокзал. Прямо готовый материал для викторины «знаешь ли ты старые названия петербургских улиц?». Но какие-то детали прежней культуры еще живы: так, Тептелкин живет в башне в Петергофе, оставшейся от купеческой дачи, где собираются герои романа, и эта башня передает пародийный привет башне Вячеслава Иванова. Или, например, многочисленные приметы античной культуры: Тептелкин, скажем, видит не проституток, как сказали бы мы, а авлетрид и диктериад, что особенно странно на фоне слов совсем из другого стилистического ряда: «В стороне человек бил тонконогую диктериаду кулаками, стараясь попасть в рыло, в грудь или в другое чувствительное место. Диктериада отбивалась, кричала – „милиционер, милиционер!“ – но милиционер показал спину и отошел осматривать свой участок». Только у Вагинова, пожалуй, в одном абзаце могут встретиться дореволюционные, «высокие» слова ода, ротонда, колонна, перебиваемые «низкими» управдомом, блевотиной и благим матом, а посреди этого великолепия еще будут бегать кролики, петь петухи и щипать траву козы.

От старого времени от романа к роману постепенно остается все меньше и меньше. В первой книге есть, кажется, настоящий поэт (тот, который неизвестный) и много примет литературной жизни Серебряного века (самоубийство поэта в гостинице, мечты про жизнь в браке «как брат с сестрой», женитьба на возлюбленной покойного известного литератора), во второй образ Свистонова, который тащит в свои книги все, что видит вокруг, уже не позволяет относиться с уважением к его трудам, а в третьей, пожалуй, от литературного творчества остаются лишь надписи на полуколоннах в парке а-ля «Зачем вы под серой шинелью красноармейца подозреваете царского солдата и грязное мнение Ваше несправедливое. Нет!». И к концу третьей книги возникает смерть, которая, похоже, уничтожает всё окончательно.

Но вообще, все, что я написала выше, совершенно неважно. Важно то, что Вагинова очень интересно читать, хоть и текст сложный. Его язык заставляет останавливаться на каждом слове и бесконечно выписывать цитаты, и очень хочется вернуться к этой трилогии (не знаю, на самом деле трилогия это или нет, но в памяти точно остается как один большой роман) еще раз, без спешки.

После прочтения Вагинова я все не могу понять, что же мне не нравится. Но не нравится. То ли автор и то, как он пишет героев, то ли то, о чем и ком он пишет. И поскольку отделить это как-то не выходит, оценку ставить пока что не буду.
Но я реально не пойму, почему всем книга-то так понравилась? Вероятно, мне она совершенно не "зашла" под настроение, либо возраст, либо время года, либо, епрст, звезды так сложились, но вот не мое это, не мое, в Вагинова я ныряла из-под палки и с мотивацией "дочитаешь, забудешь, возьмешь что-нибудь нормальное".

"Козлиная песнь" - этакий сказ об интеллигенции. Литературной, то бишь. И вот они все как один дружно ходят и мемекают о том, как культура умирает, что литература нынче продажная, а истинное творчество, истинных-то шедевров сейчас нет, ой не то уже, ой все не то. И вот вроде бы они все трепыхаются, что-то делают, опять мемекают, стихи пишут, читают всем, кто просит и кто не просит. Да только ничего не изменится. И сами они умирают в творческом плане вместе со всеобщим культурным умиранием.

"Труды и дни Свистонова" - это опять литературная интеллигенция. Но это не та, что стишки друг другу читает на квартирах. Свистонов-то писатель, вон оно как. Вот только мозги у него работают не как генератор чего-то нового, а как рабочий на китайской фабрике. Видели в инете картинку, где у пластиковой лошадки в *опе голова Барби, и волосы типа хвостик? Примерно так я себе вижу Свистонова. Слямзил в одном месте лошадку, в другом - голову Барби, слепил вместе, и вуаля - это уже мое детище, это же уже не лошадка и голова барби, это лошадка с хвостиком!!! Я уже просто промолчу о том, что он не просто использовал людей как прототипов, он ими блин как в куколки играл. Это не ситуация типа "Хм, а что если бы вот он встретился вот с ней и они поженились, а давайте-ка я об этом напишу". Это ситуация типа "Давай-ка у вас будет роман, а я посмотрю, может, мне стоит об этом написать". Как-то не так я себе представляла писательский труд, не так.

"Бамбочада" вообще предстает перед нами коллекцией коллекций. Коллекция историй, коллекция воспоминаний, коллекция каких-то дурацких фантиков, коллекция картинок, коллекция надписей на стенах, коллекция писем. А потом бам по всему этому ударяет неизбежность смерти как наглядная демонстрация, что ты можешь коллекционировать все что угодно и сколько тебе угодно, но обязательно придет конец. В этом плане "Бамбочада", пожалуй, интереснее других романов. Понятнее, что ли, глубже. Но все равно, прорываться к сюжету сквозь ворох коллекций - это все равно странно и не самая приятная для меня форма чтения. Не то чтобы я была ярой сторонницей очень простой и линейной литературы. Но выискивать сюжет сквозь ворох событий, нанизанных на нить сюжета без особой взаимосвязи и логики - это как-то не фонтан для меня.

В общем, кому-то может и круто, а я просто рада, что это дочиталось и осталось позади.

это твой огненный рай наизнанку:
он не отпустит, как не спеши
если в тебе слишком мало души
не задуши ее, не продыши...
речи толкая на площади с танка.
это твой огненный рай спозаранку
не мельтеши

павший в боях, ты наследуешь небу
эту реальность кради - не кради
руководи, за собою веди
все подытожив: ай-кью и ай-ди
думал, что был, а по сути и не был...
звоном молебна, пеплом и хлебом
отгороди

Это не эпиграф, это эпитафия – и автору и его творчеству. Так получилось.

Девочка прыгает по раскаленному асфальту, девочка считает расчерченные квадратики, девочка называет их по именам: Эренбург, Пеперштейн, Горенштейн, Вагенгейм…
Шесть квадратиков, 6 месяцев…
В квадратике с подписью «вагенгейм» девочка замирает, закрывает глаза, склоняет голову набок, бормочет: «непонимание сути вещей...» и, положив букетик бледных асфоделий-евых себе под ноги, уходит. Девочке скучно, она не любит читать мертвые книги, написанные мертвыми еврейскими мальчиками в мертвую эпоху про их собственных нерадивых мертвецов.

И снятся девочке 4 всадника апокалипсиса и поэтический коллапс.
Первый всадник сам блед и конь его туда же, ухмыляется девочка. Зовут всадника Евгений Фелинфлеин. Из него бы получилась хорошая Смерть, он не вредный. Блудливый, поверхностный, циничный, самоуверенный, пустой, деспотичный, эгоистичный, клептоман, наркоман, картежник – ну как тут бабам устоять? Но не вредный, не алчный. Однако Евгений не столько смерть, сколько мор, Чума. И прежде всего для самого себя.

Бамбочада гротескна, отвратительна и притягательна, как все отвратительное.
Девочка не знает другую такую книгу, которая одновременно вызывает аппетит (это там где готовит Торопуло) и тут же напрочь его лишает всякими бытовыми сценами (например, моментик про будни таксидермиста), герои ее колоритны, они еще долго будут приходить к вам в кошмарах и выглядывать из-за покрова обыденности.
Жить скучно, все время нужно развлекать себя. И Евгений развлекает. Девочке он неуловимо напоминает робота – гедониста из Футурамы. Какой декаданс, смеется девочка. А Евгений вещает:

Что такое, в сущности, человеческая жизнь, как не одно сплошное представление, в котором все ходят с надетыми масками, разыгрывая каждый свою роль, пока режиссер не уведет его со сцены. На сцене, конечно, кое-что приукрашено, подкрашено, оттенено более резко. В театре ли, в жизни ли – все та же гримировка, все те же маски, все та же вечная ложь. Относитесь к жизни как к театру, где… Развлекайтесь сами, – продолжал юноша, – жизнь не заслуживает серьезного к ней отношения, будьте снисходительны.

Этот всадник апокалипсиса любит обильные жертвы, добровольные жертвы. Девочка читает:
Ради Евгения Ларенька курила и жевала опий, темный и горький, чтобы быть всегда с Евгением, чтобы свою жизнь слить с его жизнью. От туркестанского яда ее руки и ноги превращались в палочки. Несмотря ни на что, Ларенька любила Евгения.

Девочка читает:
Евгений шел по дороге, полный Нинон, полный звуками ее голоса, ее улыбкой, ее походкой. Он чувствовал, что она глуповата, – это действовало на него возбуждающе. В томных, легко поддающихся ухаживанию девушках и женщинах была для него особая прелесть игры. Ему казалось, что сама поддельность, заученность слов, условность жестов, лживость и наигранность взглядов давали ему право относиться к этим девушкам и женщинам несерьезно.

Комариные брови в сметане гарантированно будут долго вас преследовать, вздыхает девочка.

Сейчас я не понимаю, как я мог так жить. Мне кажется, что если бы мне дали новую жизнь, я иначе прожил бы ее. А то я как мотылек, попорхал, попорхал и умер.
Поздно ты раскаялся, сын мой, - вспоминает девочка бородатый анекдот про попугая. Девочке непонятно, почему многие осознают самое главное только у последней черты, когда уже одна нога занесена. Раньше слабо что ли? - злится девочка.

И поскольку все это происходит во сне, девочку ничуть не удивляет, что всадник Тептелкин скачет верхом на козлике, а козлик поет серенаду. Девочке не нравится ни всадник, ни козлик. Горделивый Фелинфлеин на своем бледном мерине догоняет и подкалывает Тептелкина вопросом: « Эй, Тептелкин, как скачет козел?» Тептелкин мрачно окинув взглядом Фелинфлеина сурово отвечает: «Верхом на белом коне».
Девочка смеется. Ее очень достали лысеющие и брюзжащие поэты и недопоэты, вся эта нудная богема, ее мир, ее немудреный быт, ее тупые женщины. Тептелкин –это Война. Разлад. Конфликт. Трещина внутри своего же номоса. Козел его огненно-рыж и похож на фавна с фрески.

На сереньком ослике степенно трюхает Свистонов. Он воплощает Смерть и бессмертие через литературу. Он нравится девочке за одну только цитату:

– Вот я свел Куку с девушкой, – продолжал Свистонов, гладя руку глухой. – Я потом перенесу их в другой мир, более реальный и долговечный, чем эта минутная жизнь. Они будут жить в нем, и, находясь уже в гробу, они еще только начнут переживать свой расцвет и изменяться до бесконечности. Искусство – это извлечение людей из одного мира и вовлечение их в другую сферу. Литература более реальна, чем этот распадающийся ежеминутно мир.
Не много в мире настоящих ловцов душ. Нет ничего страшнее настоящего ловца. Они тихи, настоящие ловцы, они вежливы, потому что только вежливость связывает их с внешним миром, у них, конечно, нет ни рожек, ни копытец. Они, конечно, делают вид, что они любят жизнь, но любят они одно только искусство. Поймите, – продолжал Свистонов, он знал, что глухая ничего не поймет, – искусство – это совсем не празднество, совсем не труд. Это – борьба за население другого мира, чтобы и тот мир был плотно населен, чтобы было в нем разнообразие, чтобы была и там полнота жизни, литературу можно сравнить с загробным существованием. Литература по-настоящему и есть загробное существование.

Он нравится девочке за то, что делит книги по степени питательности. Такой молодец.
Из всех персонажей он самый живой, он идейный, не идеален, но вокруг него интересно. Девочка мысленно желает ему: удачной охоты, Маленький брат, удачной охоты.

На вороной облезлой кляче подъезжает Голод. У него много имен. Одно из них - Жулонбин. Девочке он отвратительней всех из четверки:

Что бы ни приносила в дом дочь – все отбирал отец. Девочка не понимала и плакала.
– Да дай же ребенку поиграть! – говорила жена своему мужу. – Ограничь же в конце концов свою ненасытность. Собирать можно, но собирание стало для тебя культом, нельзя же так в конце концов!.

Его нельзя насытить. Он может сколлекционировать весь мир. Феншуй его плох и рай ему на свалке. Он напевает под нос:
Но не откроет мне дверь насурмленная Маша.
Стаи белых людей лошадь грызут при луне.

Всадники Апокалипсиса обступают девочку и начинают читать ей стихи.

А на мосту теперь великолепная прохлада
Поскрипывает ветр и дышит Летний сад
А мне в Дерябинку вернуться надо.
Отдернул кисть и выслушал часы.

Девочка затыкает уши. Хуже всего, что этими стихами щедро пересыпана авторская проза, ну а кому не хватило - добро пожаловать в ту часть книги, где только стихи, вспоминает девочка. Там на десертик: много хромых по ритму и каких-то сыроватых стихов, смутная помесь гумилева, есенина и блока, но без их глубины, без отточенности формы и содержания, все те же огненные серафимы, персидские ковры, христианские мистерии, немытая россия и прочее. Неожиданно хороши только те, где всего 4 строчки, если больше, автор не выдерживает ритм, безнадежно сбивается. Образы в стихах: крысы, трупы, корабли, урал, петербург, нимфы, музы, эвридика и орфей, мадагаскар, девушки, ладони, паруса, книги, эллада. По-сути вусмерть затасканные образы еще до серебряного века и нового наполнения не получившие.
Рифмоплетство, рычит девочка, катарсиса не будет, только может быть пара образов или строф под настроение конкретного читателя, но перелопатить такое количество строк ради пары удачных словосочетаний?

Всадники Апокалипсиса речитативят:

И стану я, как вы, загадкой,
И буду изменяться я,
Хоть волосы мои не побелеют,
Иначе будут петь глаза.

Девочка хватает секиру и просыпается. Девочка жалеет, что красивая обоюдоострая секира осталась во сне, ведь впору же была, по руке пришлась.
Девочка думает, что нужно рассказать про женщин в этой книге, про то, что все их образы – это тупые жертвы обмана и манипуляций:
Экая пакость, – подумала Муся, – все мои подруги выскочили, а я остаюсь. Скука-то какая!

– Брось его! – говорила подруга. – Это не человек, а какой-то крокодил.
Но Клавдии жаль было его бросить, Клавдии казалось, что вот муж перестанет перебиваться случайными уроками, все пойдет по-новому.

– Что жена, – ответил Жулонбин девушке, – жена для меня кухарка, она совсем некультурная.
Он нежно взял руку обольщаемой.
– Милая, – сказал он, – если б вы только знали, как больно иногда бывает от сознания, что ты связал свою судьбу с существом низшим, как иногда хочется прикоснуться к чему-то высшему, нежному, почувствовать биение чистого сердца. С моей женой – и не могу поговорить о том, что составляет существо моей жизни.

Девочка думает, что хамбон вот, к примеру, смогла бы хорошо высказаться на эту тему.
Потом девочка берет листок и пишет эпитафию автору и его творчеству: это твой огненный рай…

А что еще делать, если секира осталась во сне?

Долгая прогулка -2016, команда МинистерВство Самообразования им. ТЕЛКи

Ложатся краски на холсты,
А будет время, кто попало
Возьмет рукой своей ключи
И приоткроет то, что мало…

Долгое, мучительно долгое бредение, ползение через слова, от буквы к букве, от запятой к абзацу, в попытке поймания понимания, достижения постижения…
Все бесполезно. Текст некусаем, нерастворим слюной. Шарик скарабея, превращенный временем в мрамор: можно катить перед собой, бессмысленно отражаясь в стеклянногладкой поверхности - его не расцарапать ногтями в попытке добраться до сладкого нутра. Внутренностей здесь просто нет – они спеклись в цельность и однородность.
Один человек говорил мне: не можешь съесть сырым – поджарь и жри. Любое явление можно трансформировать, переработать; пусть даже извратить его и изменить до неузнаваемости, но эта неузнаваемость есть единственный способ узнать/познать.
Я беру молоток и разбиваю в куски закатанные в мрамор тексто-литы Вагинова. В осколки, в песок, в пыль. И смешиваю их с небом, землей и кровью. Из этих красок выйдет картина – триптих непонимания и непостижения, невозможность букв и фраз превратится в мазки придуманной кисти на иллюзорном холсте.
Мне безразлично, о чем писал Вагинов.
Мне неинтересно, что он хотел сказать.
Я скольжу глазами по строкам и тыкаю кистью в холст и слушаю АукцЫон

Дальше...

Синий – Козлиная песнь

Невдалеке вонял костер,
А рядом плавно падал кран,
Плевались звезды, а лифтер
Узнал всю правду.

От слова «Петербург» до слова «друг» - широкая синяя линия густой мазок набухшего неба такого какое мы видели в пыльное окошко твоего чердака торчащего голубятней посреди города который я ненавидел города под холодным и мутным куполом цвета молока и только в пыльное окошко твоего пыльного чердака кричала обезумевшая синь и этот чердак был единственным местом где мы могли быть потому что в других местах нас не было «мы» распадалось на атомы без этой синевы заливавшей из пыльного окошка пыльную комнату усыпанную книгами и бумагой газетами прошлых веков здесь не было ни стола ни шкафа ни кровати и мы жили были ели спали трахались и читали читали и трахались прямо на покрытых пылью книгах главное было не отходить далеко от прямоугольника окна из которого лилась и падала низвергалась стекала бурлила кричащая синь и превращала нас книги пыль в небо которое никто кроме нас не видел над этим городом который я ненавидел а ты смеялась над моей ненавистью и смех твой становился видимым его следы петляли по синей пыли и ворошили страницы синих книг

Коричневый – Труды и дни Свистонова

и может даль я
а может быль я
а может соль я
а может пыль я
и далеко ль я
и без тоски ль я
я вижу колья
слышу крылья

Коричневый – потеками дождя по вечернему окну. Если долго смотреть в дождь, он станет чем угодно. Если долго смотреть в коричневый, он станет каким угодно. Вообще, если что-то бессмысленное делать бесконечно долго, оно обязательно наполнится смыслом. Например, любить. Или творить. Что, в принципе, одно и то же.
Если долго смотреть в коричневый дождь, можно увидеть золотые искорки. Наверное, это спрятавшееся в каплях солнце-бесенок лукаво улыбается тебе.
Если долго смотреть в коричневый дождь, можно увидеть Грустного Ослика. Или Забавного Сапожника. Или Некрасивую Проститутку. Можно увидеть всех, кто оставлял на твоей вечерней душе потеки. Коричневый дождь не смывает , он проявляет забытое.
Коричневый – потеками ностальгии по вечернему окну. Если долго смотреть в прошлое, оно становится каким тебе хочется. Если долго смотреть в коричневый, можно все.. Например, любить. Или творить. Что, в принципе, одно и то же.

Алый – Бамбочада

Тенью сокола
Тихо ходит около
Жидоголонога.
Солнце наголо
Бегало и плакало
Зага-зага

Десять ярко-алых штрихов-росчерков. Будто бритвенные порезы вспороли белизну холста. И холст заплакал кровью. Алый так подходит белому. Белый глуп без алого. Белый гол без алого. Белый бел без алого. Будь алым белизне назло и вопреки.
Десять ало-ярых штрихов-зигзагов. Будто языки пламени вырвались из плена на дикую волю и сейчас начнут пожирать материю, которая дает им жизнь. Алый – цвет смерти. Без смерти нет жизни. Алый – цвет жизни. Без жизни нет бессмертия. Алый – цвет бессмертия. Будь алым бессмертию назло и вопреки.

Так на холсте каких-то соответствий
Вне протяжения жило Лицо

Всегда интересно открывать для себя новые имена. Даже если их произведения и не похожи на обычные предпочтения в чтении. Теперь подробнее о каждой из составляющих этой книги:

• Козлиная песнь: такой себе поэтико-прозаический роман. Очень образный и метафоричный, раскрывающий жизнь и увлечения "петербургской интеллигенции", они стараются максимально сохранить прошлое, зацепиться в нем. Они встречались и философствовали, а в итоге все равно погрязли в реальности.

  2. Труды и дни Свистонова: роман, который привлек меня больше всех. Главный герой видит в каждом человеке персонажа своего романа. Является ли его поведение аморальным? Наверное, все-таки да. Относясь к людям как к вещам, играя с ними, будто они неживые и не имеют своего мнения, Свистонов явно не может считаться образцом для подражания. Забавным персонажем я могу назвать глухонемую прачку, с которой "общался" главный герой, вот в чем парадокс: Свистонов не хочет, чтобы ему отвечали, и не слишком-то хочет, чтобы слышали.

3. Бамбочада: начала я именно с этого произведения. Оно адски долго длилось, и, если бы не ДП, я бы не стала продолжать чтение. К сожалению, она осталась для меня невнятной и какой-то невыраженной (и несмотря на это интерпретацию именно этого романа я бы хотела видеть в театре, он однозначно для этого подходит). Жизнь главного героя казалась серой: он будто что-то делал, куда-то ходил, заводил невест, крал, но толку от этого не было никакого. И закончил закономерно, все к этому шло.

В целом все романы Вагинова меланхолично пессимистичны, тоскливы и, можно сказать, скучны, они наполнены странными людьми, то ли философами, то ли просто неудачниками. Я не увидела в них жизнь и стремление жить, ощущение, что персонажи просто существуют. Кроме того, несмотря на почти постоянное нахождение в обществе, герои кажутся одинокими и несчастными. Надо отметить также, что все эти романы объединяются общей идеей коллекционирования: кто-то коллекционирует вообще все, кто-то какие-то конкретные вещи, кто-то - души людей. Сходна также и попытка задержать прошлое или задержаться в нем.
Прекрасным фоном каждого произведения был нежно любимый мною величественный Петербург, он был символом революции, изменившей всю привычную жизнь интеллигентов (и не только).

Спасибо за расширение горизонтов, вряд ли я продолжу чтение книг Вагинова, но, наверное, могла бы порекомендовать нечитавшим "Труды и дни Свистонова", как одну из ярких и необычных повестей. Наверное, именно с нее надо начинать знакомство с писателем.