Когда я умирала. Свет в августе

Молодость. Молодость. Что может сравниться с этим, ничто на свете с этим не сравнится.

-- Я вижу вас насквозь. Вы мне скажете, что впервые узнали любовь; а я вам скажу, что вы узнали надежду. И только; надежду. Предмет безразличен -- для надежды и даже для вас. У него только один конец -- у пути, который вы выбираете: грех или женитьба. А на грех вы не пойдете. Вот в чем беда, до простит меня Бог.

--Вам не нужна моя помощь. Вам уже помогает кто-то посильнее меня, - говорит Хайтауэр.
Байрон молчит. Они смотрят друг на друга, упорно.
-- Кто помогает?
-- Дьявол.

-- Ах, Байрон, Байрон. Чего стоит десяток невнятных слов у алтаря перед прочностью женской натуры? Перед ребенком?

Вот они и смотрели на пожар -- с первобытным изумлением, которое пронесли с собой от зловонных пещер, где родилось знание, -- словно вид огня был так же нов для них, как вид смерти.

"Не принуждай меня сейчас молиться. Боже, милый, позволь мне еще немного побыть падшей".

Он жил уже на Севере -- в Чикаго, потом в Детройте. Он жил с неграми, сторонясь белых. Ел с ними, спал с ними -- воинственный, замкнутый, способный выкинуть что угодно. Теперь он жил с женщиной, словно вырезанной из черного дерева.

Иногда он вспоминал, как хитростью или насмешкой заставлял белых назвать себя негром, чтобы подраться с ними, избить их или быть избитым: теперь он подрался с негром, который назвал его белым.

Раньше он не знал, что есть такие белые женщины, которые готовы принять мужчину с черной кожей. Ему было тошно два года.

-- Сволочь! Паразит! Впутал меня в такую историю -- а я с тобой, как с белым человеком! Как с белым!... -- Он мне сам сказал, что он нигер! Паразит! Пускать задаром эту негритянскую морду, чтобы из-за него же на деревенскую полицию налететь.

Старая сильная рабочая лошадь возвращалась домой коротким ровным галопом. Юноша на ее спине сидел легко, балансировал легко, сильно клонясь вперед, ликуя, наверно, как Фауст, -- что отбросил раз и навсегда все зароки, что освободился наконец от чести и закона.

Дом был погружен в темноту -- но не спал.

Она не только ростом была мала, она была худа, как ребенок. Но взрослый заметил бы, что миниатюрность эта -- не от природной хрупкости, а от какойто внутренней порчи в душе -- хрупкость, в которой никогда не было ничего молодого, в чьих линиях юность и не живала.

Казалось, не морил, не разлагал ее исподволь безжалостный фанатик-муж, превращая в нечто чуждое даже своим намерениям и ее разумению, а упрямо расплющивал ее, как ковкий, податливый металл, все тоньше и тоньше -- в бесплотность немых надежд и неисполненных желаний, серых и тусклых, как зола.

Он не понимал тогда, что ему, как орлу, клеткой была собственная плоть и все окружающее пространство.

Потом он успокоился. Негритянский дух, негритянские голоса остались позади и внизу.

И сердце его все колотилось, словно он никак не мог или не хотел поверить, что воздух вокруг -- холодный, резкий воздух белых.

Повсюду, даже внутри у него, бесплотно рокотали утробно-мягкие голоса негритянок. Казалось, и он, и все мужское вокруг ввергнуто обратно в непроглядное, жаркое, влажное первородное чрево.

Над головой медлительно поворачивались созвездия; тридцать лет он знал, что звезды есть, но ни одна не имела для него названия, ничего не говорила ему своим цветом, яркостью, расположением.

-- Это точно? Доказано, что в нем негритянская кровь? Подумайте, Байрон; что это будет значить, когда люди... если они поймают... Несчастный человек. Несчастное человечество.