Когда я умирала. Свет в августе

- Ты знаешь, со словами поаккуратней, если про белого говоришь, -полицейский его предупреждает. -- Все равно, убийца он или нет.

Кристмас шел против закона, чтобы заработать, а Браун шел против закона потому, что у него ума не хватало понять, на что он идет.

Ложь оказалась ненужной; то, что он хотел скрыть, само послужило себе прикрытием.

Байрон думал, что сами сплетники не верят в то, что говорят.

Город радовался, жалея, -- как жалеют порой того, кого заставили наконец подчиниться своей воле.

И даже про себя не говорит: "Еще осталось что-то от гордости и чести, от жизни".

Она продолжает смотреть на него прежним взглядом, в котором не столько беспокойства за будущее, сколько недоверия к настоящему. Потом она вздыхает. Это даже не вздох, а глубокий спокойный вдох.

Человек так мало знает о своих ближних.

- Браун от Кристмаса далеко не отстанет. Как говорится, свой своего ищет.

- Думаю, нет такого жалкого человека, чтобы не мог перещеголять другого хоть в одном каком-нибудь деле. А этот Кристмаса перещеголяет, по крайней мере, в безделье.

Всякому было ясно, что живет он на подножном корму, как пешая саранча.

С большим шумом приступил, рассказывая всем и каждому, кто он и откуда, самим тоном и манерой изобличая свою суть -- такой от них разило лживостью и морокой.

Повозка не остановилась; время не остановилось. Они въезжают на последний холм и видят дым.
-- Джефферсон, -- говорит возница.

Повозка едет медленно, равномерно, словно здесь, среди безлюдных солнечных просторов, не существует ни времени, ни спешки.

Этот молодец не первый увильнул от дела, для которого родился на свет, и от тех, кто положился на него в этом деле, -- ради денег и развлечений.

-- Не сыщется в стране у нас человека, чтобы кур у тебя оспорил, -- вот опоссум разве да змея.

-- Я думаю, семья должна быть вместе, когда рождается ребенок. В особенности -- первый. Я думаю. Господь об этом позаботится.

И вот разматывается позади длинная однообразная череда мирных и неукоснительных смен дня и тьмы, тьмы и дня, сквозь которые она тащилась в одинаковых, неведомо чьих повозках, словно сквозь череду скрипоколесных вялоухих аватар: вечное движение без продвижения на боку греческой вазы.

Он был суровый человек. Добродушие, мягкость, молодость (а было ему лишь сорок) и почти все остальное, кроме упрямой, безнадежной стойкости да угрюмой родовой гордости, вышло из него с потом.

Но все понимали, что это неправда, - и тот, кто рассказывал или повторял это, и тот, кто слушал.