Когда я умирала. Свет в августе

Мудрость настолько глубокая или косная, что даже не родит мысли.

Богатство — ничто перед лицом Господа, потому что Он видит сердце.

Господь видит сердце. Если так Он захотел, что у одних людей одно понятие о честности, а у других другое, то не мне Его волю оспаривать.

Может, там на небе, думаю, ты же дурацкая этика, что у нас в медицинском колледже

глаза земли полны

Господь сделал дороги для передвижения, почему и положил их лежмя на землю

Если ты нужен людям — подожди, когда позовут, так я вывел.

- Послушать они могут, - сказала я. - Но разговаривать с ними будет трудно. - Он вглядывался в меня. - Они на кладбище.

Ему кажется, что он и сейчас слышит запах дождя, октябрьской земли в ее печальной сырости, последний всплеск упрямого умирающего лета, когда осень предвестием полусмерти нагрянет на него.

Ей-богу, мороз по коже. Так вот задумаешься иногда. Про беды и несчастья в этом мире, ударить может куда угодно, как  молния.

Но я к словам давно привыкла. Я знала, что это слово такое же, как другие, — только оболочка, чтобы заполнить пробел; а когда придет пора, для этого не понадобится слово, так же как для гордости и страха.

Меня Бог создал. Я не просил Бога, чтобы Он создал меня в деревне. Если Он может создать поезд, почему не может создать всех в городе

"Нигде в нашем грешном мире не разжиться честному работящему человеку. Это — для тех, которые в городских магазинах сидят, пота не проливают, а кормятся с тех, которые проливают трудовой пот. "

Вы мне скажете, что впервые узнали любовь; а я вам скажу, что вы узнали надежду. И только; надежду. Предмет безразличен - для надежды и даже для вас.

Человек иногда понимает, что у детей больше разума, чем у него. Но он им в этом не признается, пока у них не отрастет борода. Когда борода отросла, они чересчур озабоченные, потому что не знают, смогут ли вернуться туда, где у них разум был, а бороды не было; тут-то тебе нетрудно признаться людям, так же беспокоящимся о том, о чем беспокоиться не стоит, что ты — это ты.

...потому что все люди трусы и всякое коварство им больше по сердцу — ведь видимость у него нежная.

... «Не буду. Не буду. Я купил непричастность». Уже – почти звучащими словами: настойчиво повторяет, оправдывает: «Я заплатил за это. Не торговался. Никто не посмеет это сказать. Я хотел лишь покоя; я уплатил их цену, не торговался».

Казалось, [он] не морил, не разлагал ее исподволь безжалостный фанатик-муж, превращая в нечто чуждое даже своим намерениям и ее разумению, а упрямо расплющивал ее, как ковкий, податливый металл, все тоньше и тоньше – в бесплотность немых надежд и неисполненных желаний, серых и тусклых, как зола.

Батьківська кров ненавидить з любов'ю й гордістю, а материнська кров з ненавистю любить і терпить

Я иногда задумываюсь, кто имеет право решать, нормальный человек или ненормальный. Иногда мне кажется, что нет между нами совсем нормального и совсем ненормального, и кто он есть - мы договариваемся и решаем. Выходит, не то важно, что человек делает, а то, как большинство людей смотрит на его дела.