Колымские рассказы. Стихотворения

Возможно, то, что я напишу ниже, не встретит понимания среди ценителей классический русской литературы. И они будут кидать в меня камни, палки, другие увесистые предметы, которыми не запредельно дорожат. В принципе, я готов.

Так вот, я подумал следующее: можно не читать Толстого, Салтыкова-Щедрина, Бунина, Достоевского, даже Пушкина. Что-то важное, скорее всего, пройдет таким образом мимо нас. Конечно, это будет упущение, да мало ли в жизни важного, которое до нас не достало.

Шаламова не читать нельзя. Очень нужно его читать, необходимо. Зачем? Я не могу твердо сформулировать, чувствую только вот здесь, в неанатомической области, где сердечная мышца затейливо тыкается в мозговые клетки. Тяжело понять умом то, о чем он рассказывает, тяжело это впустить в себя и принять. Тяжело осознать, что это не чудовищная антиутопическая фантастика, не распланированное, мастерское давление на ловко выбранные точки, не кошмар, сконструированный в уюте рабочего кабинета изобретательным авторским умом.

И, допуская спорность этой мысли, я все-таки скажу: стыдно будет не попытаться. Особенно когда мы говорим о величии нашей страны, величии ее культуры, величии и трагизме ее истории. Я не очень верю, будто человечество учится или способно учиться на собственных ошибках, потому что история это пока, в общем, опровергает. И невозможно по-настоящему разделить чужое горе, как невозможно снять часть невыносимого груза с чужих, уже мертвых плеч. А все-таки нужно попытаться, если мы считаем себя людьми.

Это не аналитическое, конечно, суждение, и, облеченное в слова, оно звучит наивно и сбивчиво; внутри головы все было как-то стройнее и лучше. Но это я старался как-нибудь передать свое эмоциональное состояние. Получилось так.

Шаламов был освобожден из лагеря в 1951 году, а реабилитирован только в 56-м. Мой отец родился в 55-м. Такая страшная близость дат.

«Колымские рассказы» Шаламова – слегка причесанные новеллистическими приемами и с едва уловимым евангельским контрапунктом очерки, которые поражают своей страшной простотой. Это повседневные наблюдения русского каторжанина, сына вологодского священника, в рукотворном севвостлаговском аду, созданном красными кхмерами с ракетами. Проиллюстрированные бытовыми примерами, они в широком смысле – примерно о том же, о чем писал Бердяев: «И колеблется русский человек между началом звериным и ангельским, мимо начала человеческого».

Что характерно, по формату это тот же «один день Варлама Тихоновича», но здесь нет солженицынских демшизостраданий и вообще какого-либо либерально-гуманистического морализаторства. Шаламов с большим скептицизмом относился к диссидентской шушере и прочим общечеловекам доброй воли, которые за все хорошее против всего плохого. Он презрительно именовал их ПЧ («прогрессивное человечество»), справедливо считая, что оно состоит «наполовину из дураков, наполовину – из стукачей, но дураков нынче мало». А всю ситуацию с западопоклонничеством называл «беспроигрышным спортлото американской разведки».

Это, кстати, касалось и самого Солженицына, с которым Шаламов полемизировал и принципиально отказался сотрудничать. «Я им нужен мертвецом, вот тогда они развернутся. Они затолкают меня в яму и будут писать петиции в ООН», – горько сетовал он. Примерно так и произошло в перестроечные годы, до которых он немного не дожил. За пару лет до его смерти вышло американское издание Kolyma Tales, на которое одним из первых откликнулся Энтони Берджесс. В «Заводном апельсине» он поднимал схожие темы, хотя и под совершенно другим ракурсом. Вот что он писал:

«В плане содержания как такового у Шаламова нет ничего, что привнесло бы в наше возмущение что-то новое. Мы сполна нахлебались ужасов. Чудо рассказов Шаламова – в стилевых эффектах и художественном отборе, а не в гневе и горечи, которыми они наполняют. Исходные условия представляют собой всеобъемлющую несправедливость, которая не может быть для художника предметом осуждения, и выживание в обстоятельствах, когда смерть предпочтительнее».