Клеменс

сначала кажется, что ничего особенного, но потом понимаешь, что это очень крутой текст.

история про то, как чувак из Петербурга влюбился в чувака из Германии по имени Клеменс, когда тот приехал в Питер и снял у него комнату. и вот часть, где описываются чувства первого чувака к Клеменсу, его восприятие Клеменса - это то, что делает этот текст очень крутым. я даже не могу сформулировать, как именно автор об этом пишет, но от этого остается впечатление какой-то хрустальной прозрачности, ясности, хрупкости, тонкости. это довольно дурацкое сравнение, но мне больше ничего в голову не приходит. и еще ощущение какой-то несопоставимости что ли, связанное с контрастом самих героев и тем чувством, которое во всяком случае один из них испытывает, и тем, как это чувство разрешается впоследствии.

оба героя довольно странные: чувак из Питера - довольно неприятный, что видно по его отношению к своей жене, а Клеменс описывается как огромный детина, носящий гриндерсы, и общающийся в Петербурге с какими-то придурками. но чувство между ними оказывается совсем не похожим на них, оно прозрачное и ничем незамутненное, и получается, что оно делает из них людей близких друг другу, и близких мне, т.к. если кто-то способен испытывать такое, то он исключается из круга неприятных людей (блин, как так?).

потом они встречаются еще раз, через несколько лет, когда чувак из Питера приезжает в Германию читать лекции. он приходит к Клеменсу на какую-то странную квартиру, где он живет вместе с ребенком, собакой и еще другим чуваком. потом оказывается, что Клеменс работает няней, которую социальный центр прислал к этому чуваку. они проводят вместе целую ночь, и чувак из Питера кладет свое лицо Клеменсу в руки - и это как-то дико прекрасно (опять получаются несочетаемые слова рядом). утром Клеменс отстраняется и говорит, что он аутист и вот это непонятно зачем, как будто болезнь может оправдать или объяснить его. потом они расстаются и неизвестно встретятся ли снова.

критическое замечание у меня только одно - непонятно зачем там в середине вставлен большой рассказ о какой-то телке с трудной судьбой. он там вообще ни к чему. похоже на то, что автор это когда-то написал и не знал, куда приткнуть и всунул в итоге в "Клеменса", как тут кто-то написал в рецензии.

Щов "вперед иголка".

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.

Сейчас я буду изменять родине, предавать свои убеждения и менять свои взгляды на жизнь, людей и художественную литературу. Для этого появилась веская причина: я прочитала книгу Марины Палей "Клеменс". И мне холодно и пусто.

Представьте длинную тонкую иглу. С длинным стальным ушком. Тонкая длинная нитка послушно вползает в это ушко. Хоп. Узелок на хвосте. Потащили. Я - нитка. В начале повествования белая и прочная. Ловко вдетая в ушко несгибаемой иглы. Что вышиваем? Посмотрим. Начало захватывает. Питер. Жуткий фильм: фашисты - евреи. Привычный кошмар. На фоне этого кошмара к герою является Клеменс. Он немец. Герой - еврей.

Дальше...

" И начались сеансы. Что бы мне хотелось "увековечить"? Конечно, его руки."

Прочность нитки начинает вызывать сомнения. Я знаю это все. Любовь к рукам. Любовь мужчины к мужчине. Я знаю, как она может ломать и корежить.

Ах, как красиво все начиналось.

"Отпивши с нами чаю, она, взяв книжку и кошку с моих колен, устроилась в кресле у окна, за которым, словно библейская манна, густо валил сладкий ветхозаветный снег. Он стоял сплошною завесой. Можно было принять за рабочую гипотезу, что соткана она была из цветов вишневого сада – того, давно вырубленного. Да, новогодний снегопад состоял из манны ветхозаветных пращуров – и чеховских лепестков… Наверное, тот же состав в тот вечер имела моя душа…"

Но в эти игры играли Чехов с Толстым. Палей играет в другую игру. Железной иглой тащит нитку в дебри кошмара семейной жизни героя. На фоне этого кошмара призрачный Клеменс выглядит призраком счастья в сизой дымке. Который растворяется так же непонятно, как и являлся: откуда, зачем? Но герой уже ранен. Нет, почти убит.

И текст разрывается непонятно откуда взявшейся рукописью еврейской писательницы, принципиально не признающей русский язык, потому что не находит "более возможным писать на языке своего рабства и унижений".

Волочишься за своей стальной тюрьмой и понимаешь - не сможет ни писать, ни говорить, потому что ужас, потому что ненависть, потому что боль и мрак. Еврейка. Советская еврейка. А все остальные - нет. Всем хорошо - ей плохо. "Мама, забери меня отсюда". Хорошо режет Палей, грамотно, красиво до отвращения, до ужаса, до тошноты.

Весь этот кошмар прочитать не представляется возможным. И где-то это уже было. Ах, да. Начала же я читать Иличевского "Перса". Русская девочка в южной республике на границе с Ираном принимает ислам так же, как принимает мучения еврейская девочка в пионерском лагере: в дикой толпе с цепями и криком. "Перс" полетел в сторону. Далеко, надолго, навсегда. Но "Клеменс" еще не дочитан.

Герой приедет в Берлин. Разыщет Клеменса. И поймет, что тот ... калека? - аутист. Я знаю, как ищутся слова-названия болезней в медицинских справочниках, как мозги отказываются понимать, принимать, верить. Нитка все короче, картинка все отчетливей, желание отрваться - все сильнее. Последние страницы - с болью в сердце. Иголке нечего больше тащить за собой - нитка, истрепавшись в лохмотья, кончилась. Что ж мы там навышивали?

Картинка. Перед огромным зеркалом стоит в сизой дымке любовь. Не та любовь, которая постель, а та, которая любовь. Но лица мы ее не видим, потому что из кромешного зеркального мрака взирает ненависть. И она реальней, чем вся реальность по эту сторону.

Ах, да... про измену родине... Наверное, я все-таки останусь ей верна, ибо нельзя научить любить через ненависть, нельзя заставить понять и принять, убив доверие и надежду. Нельзя усомниться в том, что "гений и злодейство - две вещи несовместные".

И оторвите уже нитку от этой иглы. И чем теперь прикажете лечиться?