Оттепель. 1953–1956: Страницы русской советской литературы

Отлученный от журнала, Твардовский в ближайшие годы много ездил по стране и писал поэму "За далью — даль", родившуюся именно в этих поездках. Это был своеобразный лирический дневник поэта, в своем "размахе" (отступления, исторические экскурсы, размышления на актуальные литературные и общественные темы) приобретавший эпические черты. В 1961 году поэма получит Ленинскую премию.
"За далью даль"— серия лирических картин с медитациями о значительных событиях и процессах народной жизни, наблюдаемых поэтом в его путешествии по стране. В поэме "За далью — даль" путешествие стало непосредственной основой сюжета и композиции. Оно осмысливается как новый вариант путешествия за правдой старого деда Гордея и как путешествие автора к самому себе, в свою душу:

"Я жил в пути и пел о нём".

Но на первый план здесь выступают уже непосредственно само авторское "я" и читатели-собеседники, а также обобщенно-предметные, отчасти символические образы — например, Урал , "множество людских путей" переходит внутрь, в глубь самого авторского "я" и его разговора с читателем и временем:

"Всего героев — ты да я
Да мы с тобой".

В этой послевоенной поэме теперь дорога поэта - жизнь, дом - родина, включающая в себя и Смоленщину, и Москву, и саму дорогу:

" По всему Советскому Союзу,
Только б та задача по плечу,
Я мою уживчивую музу
Прописать по жительству хочу".

Образ дороги всё чаще приобретает символическое значение жизненного пути. Дорога в поэме это конкретная транссибирская магистраль, и символическая дорога во времени. Мотивы дома и дороги неразделимы в творчество Твардовского, они, в понимании поэта, олицетворяют саму жизнь. Поэт мечтает о том, чтобы слово могло сравниться с дорогой, проходя сквозь всё творчество, обогащаясь множеством значений.
Да, его поэма "За далью — даль", которой он придавал большое значение, страдает невнятностью композиции, назойливой дидактичностью, многословием и, судя по всему, может рассматриваться лишь как историко-литературный факт; но всё же автору удалось воплотить в поэме свой грандиозний замысел: представить обобщённий портрет родной земли и подвижничиский дух эпохи "оттепели", размах индустриальных планов и широту души русского человека.

"Зима тревоги нашей позади..."

У. Шекспир, "Ричард III", с.1591 (пер. М. Лозинского)

Любопытный роман Эренбурга, подаривший нам сам термин «оттепель». Из-за этого сам текст романа был отправлен на антресоли, так как общественное его значение многократно перекрыло и форму, и содержание. Всегда любопытно посмотреть за наброшенную людьми вуаль и попытаться найти что-то аутентичное, не затертое толкованиями до блеска. Насколько я могу судить, проза Эренбурга дает такую возможность.

Формально это история о любви и весне (двух веснах, если быть точным). Место действия - неназванный город в Европейской России: Пенза относительно рядом, до нее надо ехать через Ртищево, время действия зима-весна 1953-1954, во второй части романа зима-весна 1954-1955. Текст нашпигован автором метками времени, от суда над Моссадыком через Берлинское совещание к конференции в Бандунге. Все, что происходит, завязано на завод, который порой перевешивает все личные отношения между героями, а порой эти самые отношения порождает. В этом плане это очень советская проза, которую можно сравнить и с «Журбиными» Кочетова, и с «Иду на грозу» Гранина – завод был конвенциональным местом развития сюжета.

Но прелесть «Оттепели» не в этом, прелесть ее в том, что ни разу не называется по имени. Эренбург использует ворох эвфемизмов, говорит о новых временах, об изменении наверху, о чем угодно, но имя Сталина в тексте не прозвучит. И это умолчание удивительно тонко работает – все всё понимают, но не говорят, это какой-то общий заговор, когда люди делают вид, что формально ничего не изменилось, но все же все теперь иначе. Главного конструктора завода уже не посадят за то, что у него дочка в Бельгии (жена вышла замуж за иностранца и уехала туда в начале 30-х), художника не будут мурыжить за безыдейные картины (тут Эренбург несколько оптимистичен), жена может уйти от чинуши-мужа без общественного остракизма.

Эренбург удивительно открыто (для меня) говорит и о деле врачей (слово «еврей» в тексте не звучит, но намеки расставлены удивительно грамотно), об общественной реакции на него, о репрессиях, о возвращении оправданных. Все же удивительно любопытно – как воспринимался роман тогда, в первой половине 50-х? При этом нужно отметить, что текст сразу опознается как текст Эренбурга, при всей свежести его он очень похож по компоновке и стилю на «Бурю», например. Да и страсть к Франции опять проявилась – один из героев даже съездит в Париж с делегацией советских инженеров. В этой внутренней преемственности идей Эренбурга как в зеркале отражается и идея общей советской преемственности – надо лишь чуть-чуть подкрутить, убрать сталинский мороз, и все встанет на свои места, без него-то ух как заживем. Как всегда, здесь видна странная смесь наивности и конформизма. Не один, и не два раза были в советском эксперименте эпохи, когда люди пытались претворять в жизни партийные лозунги, веря в их искренность. Эренбург очень рельефно показывает, как молодые люди горят энтузиазмом, а битые жизнью люди постарше боятся, боятся проголосовать не по указке.

Фицпатрик в своей книге о команде Сталина писала, что эта быстрая и легкая метаморфоза была подготовлена заранее, до смерти Сталина, которою все ждали. Ветры перемен задули, вроде бы, еще в 1952, когда начала подниматься кампания против чинуш и боязливых администраторов. Эренбург как будто подтверждает это, ведь главный негативный герой – умелый, но слишком конформистский директор завода. Цеха-то он строит, но о людях не думает. Стоит только заменить его на человека более чуткого, как все сразу улучшается.

Книга хорошая, написана дельно, читать ее интересно, даже если вынести за скобки безумно любопытный Zeitgeist. Эренбург действительно поспособствовал тому, что лед тронулся, но я всегда испытываю какое-то моральное беспокойство, читая подобные разоблачения. Ведь, как пишет сам Эренбург, все приспешники снятого руководителя тут же начинают его ругать. Получается, что в известном смысле Эренбург выступает в роли такого же приспешника, да и не только он. Жизнь сложная штука.

Читала Твардовского в последний раз в школе, "Василия Тёркина". И всё. И жила себе, не знала, что есть у Александра Трифоновича такое замечательное произведение - "За далью даль".

Книга эта - восторженное признание в любви родной стране. Признание настолько проникновенное, что любовью этой невозможно не заразиться.

Автор в Москве садится в поезд "Москва-Владивосток", и вместе с ним по пути следования поезда читатель переживает романтику железнодорожных путешествий.

А ведь и правда, поездка на поезде дальнего следования - это нечто совершенно отличное, от поездки в автомобиле и полёте самолётом. И мерный этот стук колёс, и незнакомые станции и случайные попутчики. А этот магический чай в подстаканниках - просто чудо, что такое.

А сколько всего, путешествуя по России поездом, можно увидеть из одного лишь окна! Страна наша настолько велика, что порою думаешь - бескрайня. Особенно, когда видишь в это самое купейное окно ровно нарезанные квадраты полей, или леса-леса-леса...Божеж мой, думаешь, сколько едем, ни одного поселения. А кое-где в мире светофоры ставят на узких пешеходных улицах. Каков размах, какая ширь! И это всё - моя страна!

А как удивительно отличается природа одного региона от другого. Вот ты в почти прозрачном берёзовом леске, таком ласковом, шепчущем и небо над тобой звенящее, тонкое, акварельное. А вот ты уже в тяжёлом хвойном мраке, так где-то глубоко на его дне, что голову подняв ни то, что неба - верхушек крон не видишь. В одной стране, в одной! Ошеломительно.

А Куршская и Балтийская косы? Танцующий лес, Дюны и высота Эфа? А сопки Камчатки и Сахалина? А Стрелка Нижнего, где Ока впадает в Волгу? А пещерный Пензенский монастырь?... И сколько, сколько всего ещё, не перечислить, не успеть...

Бесконечно, чудеса и красоты моей страны бесконечны так же, как и она сама. Недавно я это осознала в полной мере, в тот момент, когда пришёл со своей треклятой пандемией 2019-й. Не имея возможности выехать привычно зарубеж, путешествовать пришлось по России. И я так рада, что пришлось ко мне это счастье - да далью даль - моя страна!!

И читая это полное любви произведение, картины вставали знакомые, родные перед глазами и снова наполняло меня это невыразимое чувство, от которого ты и нем и счастлив, и горд и печален, велик и ничтожен, и слёзы стоят в горле комом. Такое чувство, которое от громадности его выразить можно только нашим, русским матом. Ибо, ну нет других слов, способных передать всю полноту и все краски происходящего с тобой в этот момент.

А ещё Твардовский пишет о людях этой страны. Характере русском, который один на всех вне зависимости от того, какой ты национальности. Об особой выдержке, особой стойкости, особом упрямстве, об умении возрождаться буквально из пепла, о долготерпении и всепрощении, всепонимании и тяжёлой настойчивости на выбранном пути. О людях, характер которых сформировала бескрайность и многогранность их страны.

Мне дорог мир большой и трудный,
Я в нём - моей отчизны сын.
Я полон с ней мечтою чудной -
Дойти до избранных вершин.

Я до конца в походе с нею,
И мне все тяготы легки.
Я всех врагов её сильнее:
мои враги -
Её враги.

И живя в ней, и ворча на неё время от времени... Люблю тебя, моя страна!!

Очень правильно и чётко представлена жизненная ситуация, которая так или иначе известна каждому человеку. В данном случае Минаев делает карьеру, собирается стать директором, и для того, чтобы подняться на верхнюю ступеньку, он должен умолчать о проблеме, существующей на предприятии, об Ольховском, который голосит о проблеме. У Минаева благие намерения восстановить справедливость, когда он станет директором - и производственную проблему решить, и Ольховскому помочь, который из-за своей ретивости терпит неприятности. Но Минаев не хочет понимать, что чем выше он поднимается по служебной лестнице, тем меньше у него возможностей "восстановить справедливость", решить все проблемы одним махом. Проблем становится всё больше, они растут как снежный ком, и вот уже для начальника ничего не остаётся, как идти по головам подчинённых.

Хотя у Минаева есть собственное мнение. И оно иногда просыпается. Но только лишь для того, чтобы успокоить в очередной раз совесть - мол, при первой же возможности я Ольховскому помогу, поддержу его. Собственное мнение идёт вразрез с совестью и даже возможностями Минаева. И так и остаётся мнением. И тут даже врать никому не надо. Главное - молчать.

Просто так легче - ждать у моря погоды, ждать, когда обстоятельства сойдутся. И понимать, что они не сойдутся никогда.

Кто из нас в подобных ситуациях не оказывался?

Автор знаменитого Василия Тёркина, Александр Трифонович Твардовский писал эту поэму десять лет, пришедшиеся на времена так называемой "оттепели", совершая длительную командировку из Москвы до "самых до окраин" на паровозе. Подобно Пушкину в "Евгении Онегине", он иногда обращается к своему читателю, то есть к нам. Прием очень хороший, особенно если хочешь побеседовать "за жизнь" в стихотворной форме. Просто едет человек и рассказывает все что приходит в голову под стук колес. Всякие мысли и наблюдения. Очень интересная высказана мысль о том, что человек всегда в пути, не обязательно в прямом смысле, он может быть мыслями с друзьями, с домом, в общем, с дорогими ему людьми, местами и даже память его тоже заставляет совершать этот иносказательный путь. Какие могли быть мысли у людей того времени? Например, воспоминания о войне, навязанная тема развенчивания "культа личности" Сталина, который конечно не был ангелочком, но из которого, как ранее из Ивана Грозного, сотворили какого-то монстра, те же кто при жизни этот же самый "культ личности" его и поддерживал и раскручивал. Об этом Александр Трифонович здесь тоже высказывается, не совсем в струю этого самого развенчивания, просто честное мнение. И конечно люди горели массовыми стройками. Командировка как раз была на завершающий этап "усмирения" Ангары. Задачей Твардовского было, узрев этот процесс, написать восхваляющее его произведение. Конечно он был впечатлен, конечно написал. Как человек с военным прошлым, и как автор "Василия Тёркина", он сравнил работу наших мастеров с победной битвой на войне. И в этом тоже есть своя правда. Еще при жизни Сталина наши "союзники" начали распространять по миру слухи, что нам не оправиться от последствий войны никогда и что СССР превратится в отсталое государство и вовсе распадется на кусочки. Но все они были посрамлены, потому что наше главное богатство было люди и они были способны и на трудовые подвиги, всем недоброжелателям утерли нос. Люди золотые! И от края и до края наша Родина полна ими. А заканчивает Александр Трифонович поэму в дороге, которая продолжается, не смотря на конец поэмы)...

Я отношусь ко второму разряду путешественников, поскольку, во-первых, страшно не люблю куда-нибудь ехать. А во-вторых, эта книга, а именно так это произведение позиционировал сам Александр Твардовский, и есть тот самый календарь, вернувший меня в моё детство, а заодно и в молодость, которая «до зарезу попозже нам нужна!». Тогда, в далёкие 70-е годы, мы с мамой ехали из Иркутска в Москву, а сегодня я еду по маршруту «Москва-Владивосток» по Транссибирской магистрали. Длина этого маршрута 9259 км, а время нахождения в пути 166 часов (почти семеро суток). Вы вдумайтесь в эти цифры! За такое длительное время «впервые встреченные лица твоих соседей по купе» тебе становятся уже своими. И много общих тем находится для разговоров. И, конечно, в дороге неизменно «споры возникают не по знаку» на тему «фронт и тыл». Но в этом споре нет правых и неправых, ведь «тыл и фронт – родные братья и крепче в мире нет родни», конечно легче б было «вовсе без войны»…
А расстояние! Но какой железнодорожный маршрут может пройди через четыре региона и дать возможность оценить масштабы и разнообразие нашей страны! И первым крупным событием этой поездки становится встреча с Волгой, в которую издавна смотрятся кремлёвские стены, «соборов главы и кресты», «многопролётные мосты, заводы, вышки буровые» и обычные деревеньки. Да что там деревеньки! В неё смотрится вся Россия! Ведь не зря же народ Волгу называет матушкой-рекой. Где и в какой стране ещё так могут называть главную реку страны? Я вот, например, не слышала, чтобы Миссисипи называли матушкой, хотя она длиннее Волги почти в 1,5 раза. И как можно не восхищаться своей страной?
А далее поезд следует по Уралу. Он «опорный край державы, Её добытчик и кузнец, Ровесник древней нашей славы и Славы нынешней творец». А знаете как мы его называем? Конечно, «Батюшка Урал»! А ведь это не самые большие горы. Самая высокая гора в Уральских горах – это Народная гора и высота её составляет 1985 м над уровнем моря, что почти в 6 раза ниже горы Мак-Кинли. Но я почему-то не слышала, чтобы Аляскинский горный массив называли батюшкой. И только мы так называем свой Уральский регион. И как можно не любить свою страну?
А что там дальше впереди? А дальше Сибирь – «Могучий край всемирной славы, Что грозно щедростью стяжал, Завод и житница державы, Её рудник и арсенал». И пусть в восприятии автора Сибирь предстаёт пустынным краем, овеянным «дремучестью суровой», но там живёт особенный народ, который мы называем сибиряками. И хоть различается он языками, «разрезом глаз и складом лиц», но он – орёл! И «в свой черёд плечом надёжным подопрёт, - не подведёт». И где, в кой стране есть такой народ? Только у нас. И как же можно не любить свой народ?
Галерею родной земли завершает «богатством чудный» далёкий край, а именно Дальний Восток. Ему и передаём мы поклон от всей России. А где, в какой ещё стране передают поклоны? Только у нас. Но Владивосток – это ещё не конец пути, а только начало, потому что нет конца России.
Эта книга не просто путешествие по большой стране. Это не просто география. Это история судьбы и побед единого народа. Это признание в любви к Родине. Это бесконечная вера в будущность страны...

На фото три символа России в одном кадре- озеро Байкал, Транссибирская магистраль и поезд Москва-Владивосток «Россия». Фото Георгия Конюшкина.

Увлекаться шестидесятниками и не прочесть "Оттепель" - это как любить импрессионизм и не знать о "Впечатлении" Моне. Надо признаться, я и была такой несведущей, хотя Эренбурга читала - "Бурю", и читала увлеченно. "Оттепель" вышла, конечно, куда более будничной, но тем она и ближе - обыкновенными, в общем, людьми, обыкновенными (но не блеклыми!) характерами. Особенно зацепило начало повести, повесть до середины, ее зима: я болела, температурила, валялась на диване с чтением, и тем тяжелее, кажется, отзывались во мне все переживания, все думы и поступки героев. В начале все было печально и трогательно, сюжет не стремился как будто к счастливым и оптимистичным развязкам, и мне это нравилось. Понятно, откуда название: уже можно открыто смеяться над топорными постановками в городском театре, уже возвращается и совершенно запросто вливается в коллектив репрессированный, уже можно устанавливать связи с иностранными коллегами... Весна на улице, весна в душе, и даже неповоротливый госаппарат оказывается подвижным. Я снизила оценку потому, что повесть показалась мне затянутой, чуть-чуть. Герои "Оттепели" словно заговариваются - так много передумывают одно и то же. Но в общем, это хорошее произведение о советских людях, советском обществе, как раз такое, какие мне нравятся.

Замечательная поэма! Как легко читается! Слово к слову, строка к строке льются неспешно, просто и правдиво. И патриотическая гордость за ширь и даль нашей земли, её огромность, за народ русский - мужественный, отважный, мудрый, дерзкий. Каждая глава как маленький рассказ о людях, ставших на время пути одной семьёй, о событиях полных энтузиазма и великого труда. А ещё это память о войне и как предвидение:

Ясные, светлые и чистые образы в воспоминаниях о детстве, в описании попутчиков, строителей на Ангаре, и в описании природы: и "Матушка Волга", и "Батюшка Урал", и бескрайняя Сибирь! И, прочитав поэму, меня потянуло на все четыре стороны, и так вот захотелось сесть в поезд и проехать от края и до края. К сожалению я только в школе читала "Тёркина", теперь хочу прочитать все поэмы и стихи А. Т. Твардовского. И закончить я хочу строчками:

Рассказ острый, талантливый, честный, покусившийся на "святое" - советское двоемыслие и "диглоссию" (пользуясь термином Дарьи Димке, из чьей статьи я и узнала о нем). По-видимому, автор верил, что советский проект ещё можно спасти, если власть повернётся лицом к простым людям и начнет наконец слышать их, если сократить чудовищный разрыв между громкими, как пустая железная тара, докладами, речами и лозунгами и правдой жизни реальных людей.

Правда в этом рассказе - очень важное слово. Я бы сказала, что жажда правды, потребность в ней - основная причина и цель написания этого текста. Не знаю, догадывался ли автор, или такой трюк сыграли его наблюдательность и талант рассказчика, делающие этот рассказ таким проницательным и таким грустным, что то, о чем он здесь говорит - ритуальное пустословие, пропасть между провозглашаемым и действительным, система управления, не имеющая почти ничего общего с интересами простых людей и интересами дела, - это не баг, это фича. Автор, похоже, верил, что баг, раз решил этот честный, неравнодушный рассказ опубликовать. Не баг, ответила жизнь и партийное руководство.

Я не удивилась, узнав, что рассказ этот вышел в легендарном альманахе "Литературная Москва", том самом, что был закрыт на втором выпуске, с оргвыводами и суровыми выволочками в отношении членов редакции за то, что приняли оттепельные послабления за свободу слова и этим довели до судорожных спазмов высокое начальство. И настолько не ко двору пришелся автор со своим правдоискательством и желанием изменить советскую систему к лучшему, что в следующий раз рассказ был издан только тридцать лет спустя, во времена перестройки.