Дорога. Крысы. Пять часов с Марио

— ведь ты нарушил закон, а этот человек носит мундир и, стало быть, должен защищать закон, за это ему платят деньги, а вы думаете, что если вы уже не дети, так вам разрешается делать все, что угодно; а вот и нет, заблуждаетесь — взрослые обязаны слушаться точно так же, как и дети, не отца с матерью, конечно, а властей: власти заменяют нам родителей, хорошенькие были бы у нас без них порядки!

Каждое утро она заставляла нас с Хулией по десять минут ходить по коридору с толстенной книгой на голове и очень весело говорила: «Вот видите, и книги могут на что-то пригодиться».

Я ведь еще строила какие-то иллюзии, дуреха этакая, и все попусту: ты вошел и даже не взглянул на меня, только сказал матери: «Так было угодно богу; это как стихийное бедствие; у нас случилось несчастье, и ты должна найти в себе мужество», — хорошенький способ утешать! — а я, видя все это, забилась в уголок, холодно мне стало, вот как.

Положение обязывает, дурак ты набитый, ведь ты преподаватель, — это, конечно, не инженер, но все же кое-что; я полагаю, и сам Антонио, когда его назначили директором, говорил тебе, хотя и в мягкой форме, что велосипед — это уж чересчур, ну а тебе как с гуся вода, ведь, как я говорю, для тебя не существует ни Антониев, ни Антоний.

Поверь мне, Марио, у меня до сих пор болят ноги от ходьбы по улицам, и если шел дождь — я стояла под колоннадой, а если было холодно — у вентиляторов кафе. Скажи по-честному — пристало это девушке из приличной семьи выше среднего уровня?

Как бы я была рада, если бы ты писал книги о любви! Тут у тебя была бы неисчерпаемая тема, Марио, ведь любовь — вечная тема, это правда, она же очень человечна, про любовь каждый поймет. Если бы ты меня послушался!

Когда вас, мужчин, благословляют на спокойную жизнь, когда вам дают, как я говорю, гарантию в верности, то ведь вас это ни от чего не удерживает, вы продолжаете развлекаться как вам угодно, и все у вас распрекрасно, а мы, женщины, — ты это отлично знаешь — романтичные дуры.

Дом и имение — наследство от родителей, а разумная жена — от Господа, — ну, что касается тебя, дорогой, то, по-моему, тебе жаловаться не приходится, ты должен быть доволен; в этом отношении, между нами будь сказано, судьба тебя не обидела — сам признайся, — женщины, которая отдала тебе всю жизнь и которая к тому же недурна собой, которая творила чудеса с четырьмя песетами, днем с огнем не найдешь, так и знай.

Валентина наклоняется, и обе женщины прижимаются друг к другу щеками, сперва левой, потом правой, и вяло целуют воздух, пустоту, так что обе слышат звук поцелуя, но не ощущают его тепла.

Она думала о книге и о черном свитере, который натягивала ее воинственная грудь, не спорь со мной, Вален, моя грудь — это просто ужас какой-то, она не идет вдове, правда ведь? и о черной рамке извещения Пио Тельо, и, может быть, о церкви, — он даже не смог исповедаться — подумай, какой ужас!

...наше понятие о справедливости часто подозрительно совпадает с нашими интересами.

Все мы - и хорошие и плохие, мама. И то и другое одновременно. А изгнать надо лицемерие...

«Мужчины стояли вокруг Нини и смотрели, а женщины, чуть подальше, шептались. Слышался приглушенный голос Сабины:
— Ну и чертенок! Когда он вот так стоит среди взрослых, — точнехонько Иисус среди книжников».

Вдобавок ко всему, сапожник Андрес был философом. Если ему говорили: "Андрес, неужели тебе мало десяти детей, зачем ты еще птиц разводишь?", он отвечал: "Благодаря птицам я не слышу, как орут дети".

— Отец мой, я каюсь… Каюсь в том, что в темноте ночи поцеловала мужчину,— проговорила Перечница.
— Дон Хосе, священник, перекрестился и поднял глаза к потолку исповедальни.
— Восхвалим Господа,— смиренно пробормотал он. И почувствовал безмерную жалость к этому селению.

— Вы когда-нибудь видели, как котится крольчиха?
— Да.
— Ну вот, с людьми то же самое.
На лице Совёнка отразилось комическое изумление.
— Ты хочешь сказать, что все мы кролики? — проронил он.

— Ежели бедняк заберётся в дом к богачу, он — вор, так ведь, Крысолов?
— Вор,— согласился Крысолов.
— А ежели богач заберётся в дом к бедняку, кто он?
— Кто он? — тупо повторил дядюшка Крысолов.
— Крыса.
— Крысолов упрямо мотал головой.
— Нет,— говорил он наконец.— Крысы, они хорошие.

Видишь ли, Малый, когда двум братьям — христиане они или не христиане — глаза застилает пелена, они дерутся меж собой ожесточеннее, чем двое чужих.