Смерть в середине лета

"Если мимо на большой скорости проносился автомобиль, я мысленно кричал вслед: "Почему ты меня не сбил?!"

Если хотите основательно погрузиться в бездну отчаяния, атмосферу безысходности, недовольства собой и увлечься темой смерти, то лучшей книги, чем знаменитый автобиографический роман Юкио Мисима "Исповедь маски" и не сыщешь. Горькое, безнадежное, страшное произведение. Оказывается, если верить книге, бывает насилие не только над другими, не менее жестоким может быть насилие и над собой, своей натурой и истинными желаниями.

Провокационный во многом роман Мисима приоткрывает нам оборотную сторону японской сдержанности: вулкан страстей под маской добродетели. Зачем нарушать спокойствие общества, родных, друзей, если под маской можно скрыть и испепеляющую изнутри страсть, и необузданные потребности, и непохожесть на других...Только маска - очень ненадежная конструкция...

И опять традиционная тема в японских книгах - о красоте страданий (в том смысле, что люди с достоинством переносят выпавшие на их долю невзгоды, никого не обвиняют, а относятся к этому чуть философски); опять эти бесконечные мысли о смерти и самоубийстве (куда ж японской литературе без этого; вкаждом втором прочитанном мною японском романе эти самые мысли...); здесь же герой пошел дальше - он уже упивается своими мучениями, считая это своим превосходством над окружающими, градус безумия зашкаливает...Нельзя безнаказанно глумиться над своей природой и при этом не повредиться рассудком...

Жаль только, что в своих метаниях он причиняет боль ни в чем не повинным людям...

...В книге на 171 эл. страниц описание любви между героем и юной прекрасной Соноко занимает едва ли больше одной-двух страниц (герой мечтает беспрестанно о любви, но вместе с тем бежит от нее), но какие же это чудесные строки. Торжество победившей чистой страсти (без каких-либо даже признаков на физическое притяжение), платонической любви, любви-дружбы между мужчиной и женщиной. Ах, как жаль, что всё испортит финал (и сам главный герой, слишком долго носивший маску, и ее сорвало от легчайшего дуновения ветерка...

4/5, очень чувственный, очень откровенный, физиологичный даже роман. О любви и ненависти. О любви - кратко и пунктиром, о ненависти - прежде всего к самому себе - на протяжении всей книги. Нельзя пытаться стать тем, кем ты не являешься: природа такого не прощает...

"...ты - не человек. Тебя нельзя близко подпускать к другим людям. Ты - грустное и ни на что не похожее животное"

Интересно, это я одна, взяв в руки книгу с названием "Исповедь маски", с удивлением обнаружила, что передо мной самая настоящая исповедь?!
С удивлением и с большой радостью.
Ибо люблю я исповедальность, люблю раскладывание по полочкам всего и вся, люблю самоанализ, сплошную рефлексию, люблю самокопание, замешанное на сомнениях, надеждах и разочарованиях.
А всего этого в книге - хоть отбавляй.

Я практически ничего не знала ни об авторе, ни о книге, ни о теме.
Шокировало ли меня описываемое? Нет, не шокировало.
Морщилась ли, брезгливо перелистывая строчки? Нет, не морщилась.
Может, со мной что-то не так? Может, слишком низок порог этой самой брезгливости?

Думаю, дело не в этом. Дело в том, что я ловила себя на том, как интересно мне читать исповедь человека одинокого, непонятого в своей непохожести на других - не в том смысле, что "ах-ах-ах, какой он бедный непонятый!", а в том, что он так и не имел возможность получить ответы на свои бесконечные вопросы, не мог до конца осознать свое место среди людей, не мог до конца разобраться в своих особенностях. И это очень похоже на жизнь многих людей, неважно в чем отличающихся от окружающих.
Загнанный в угол, вынужденный постоянно прятаться, скрываться под маской благообразности, вынужденный бояться разоблачения, раскрытия его тайн, он оказывался в ситуации, когда не мог жить естественно, не мог выстраивать полноценные отношения с людьми, не мог быть самим собой. Это же страшно. И неважно, на какой почве возникла такая ситуация.

В общем, для меня это стало еще одним прекрасным мостиком к пониманию других людей. Разных людей.
К понимаю того, как много скрыто в каждом из нас! И как важно быть понятым и принятым - со всеми своими странностями, особенностями, непохожестями.

Хорошая психологическая проза, которую в своем внутреннем книжном распределителе поставлю на одну полку с книгами Достоевского: та же честность, то же погружение в глубины человеческой психики, тот же интерес к потайным уголкам человеческой души, не всегда возвышенной, часто греховной.

P.S.: Кстати, еще интересно, я одна не знала, что Мисима - это не современный японский писатель, а писатель середины 20 века?!

Я совершенно не помню, откуда я узнала про Юкио Мисиму, но, тем не менее, давно уже порывалась его почитать. В моём представлении он рисовался эпатажным автором откровенных произведений (так я решила, будучи наслышана об "Исповеди маски"). Но всё же по случайности, впрочем, начала с "Золотого храма", и, наверное, не зря, ведь это самое известное произведение Мисимы.
"Золотой храм" обрушился на меня своей многозначностью смыслов и символической структурой. После первого прочтения я признала, что мало что поняла. Меня редко настигает такое замешательство - обычно я наоборот достаточно ясно вижу общий замысел произведения. А тут дело прямо-таки застопорилось. Я начала искать литературоведческие статьи, чтобы знающие люди мне объяснили, о чём я только что прочитала. Теперь я могу сказать, что в целом я достаточно верно истолковала фабулу и то, что в "Золотом храме" относится к европейской традиции. А вот отсылки к восточной философии мне малопонятны, поскольку Азией я никогда глубоко не интересовалась. Хоть тот же Ясперс, размышляя об осевом времени, проводит аналогии между различными культурами, которые в один исторический момент перешли к структурно похожему мышлению... и всё же нет. С позиций европейской культуры очень нелегко понять паттерны азиатской, наверное, культурные манифестации последней очень отличны, хотя я и согласна с Юнгом в том, что мифологическая основа обща для всех народов.
Япония как единый культурный фон романа вызывает тревожное ощущение сумрачности. Золотой храм в ней выглядит как яркий световой символ, который иногда возникает в мрачных снах, полных абсурда, напоминающих картины Уильяма Блейка. Мисиме удалось описать такой безнадёжный мир, в котором неудивительно появление такого героя как Мидзогути. Любопытно, что имя главного героя вообще редко фигурирует в романе - это, разумеется, часть образа "маленького человека", но не такого, как в русской литературе, где "маленький человек" вроде и бы и неплохой, зачастую просто несчастный, просто неприметный - маленький, одним словом. Нет, это "маленький человек" с большими амбициями. Разумеется, всё, абсолютно всё, первым делом напоминает историю Герострата, чей поступок с точки зрения его философского смысла вообще взволновал философию ХХ века, склонную к индивидуальной саморефлексии. Это такая уже, видимо, ставшая даже архетипической история ничтожества, желающего приобщиться к великому. Субъектом здесь всегда выступает некто, несущий в себе исключительно деструктивные мотивы, а объект - можно сказать, безукоризненное воплощение прекрасного, играющее связующую роль между земным и небесным. На мой взгляд, здесь воплощается извечная тема конфликта человека с Богом, которая с конца XIX века переходит в более материальное измерение (но её истинное значение всё равно считывается). У Мисимы Бог вообще исключён из этой проблематики - эстетика у него заменяет этику (что вообще очень характерное веяние времени, постулированное ещё в XIX веке Оскаром Уайльдом).
Как говорится, чертовщина заводится там, где пустота, вот в таком пустом, лишённом этических категорий мире и завёлся некто вроде Мидзогути. Добро здесь нежизнеспособно, поэтому надежды главного героя на моральное возвышение погибают вместе с тем, кто являл собой пример этого добра. Зато есть антагонист-соблазнитель, и, в общем, не секрет, что в этом произведении сильны фаустианские мотивы с характерным для этого сюжета предопределением нравственного падения главного героя.
Самый сложный смысловой пласт представляют собой символы красоты и смерти. Но это лейтмотив всего творчества Мисимы, поэтому, наверное, вне контекста остальных его произведений, вне их развития Мисиму вообще сложно понять. Отводя Красоте решающую роль, Мисима близок Достоевскому, но у последнего Красота этически облагорожена и во многом вписана в религиозный нарратив - у Мисимы, разумеется, этого нет, поэтому она становится вечно ускользающим и в целом вызывающим фрустрацию явлением. Если для европейской культурфилософии, для Хайдеггера, например, искусство, в первую очередь, вещественно - оно должно облечься в творение, то Мисима в лице главного героя "Золотого храма" размышляет о Красоте в категориях пустоты. Думаю, здесь необходимо даже не знание восточной философии, а вчувствование в неё, чтобы понимать эти категории дзен, но я могу лишь смутно прикоснуться к этому своим сознанием, скажем так.
Танатологические мотивы, как мне кажется, действуют в связке с понятием Красоты, служат ему, позволяя Красоте высвободиться из вещности, которая, видимо, для Мисимы совершенно излишня. Философия Мисимы похожа на бурлящий поток, который не находит для себя выхода и завершения. Красота взывает к Смерти, но та, в свою очередь, ни к чему не ведёт. На этой ноте и заканчивается "Золотой храм".

Очередное утро, когда я пристально разглядывал количество морщин и сущность острых линий лица, уговаривая себя поехать на работу, где мне нужно выдавливать из себя профессионала, не являясь таким по природе и количеству полученных навыков. Я вынужден притворяться, что я знаю достаточно многое, вычурно спорить, доставать из лексикона несколько непонятных даже мне слов и говорить что-то про рабочие схемы, получение новых клиентов, прирост заявок и рациональность траты бюджета. Интересно, существуют ли в целом в природе те люди, кто абсолютно уверен в своей правоте и никогда не спотыкался о мнение всех остальных? Я всегда не уверен, но делаю вид, что я знаю то, что я делаю, и на меня всегда можно будет положиться или спросить, что я думаю по этому поводу... В этом мне помогает одна из тех масок, которые я вынужденно ношу на лице, чтобы пройти собеседование и задержаться где-то хотя бы на несколько месяцев, пока я не устану её надевать каждое утро, показав всем свою сущность лица, а не того, что я выставил всем напоказ. Маски? Вы не знаете, что это? Да ладно, серьёзно? Ты всегда настоящий? Их не существует в природе. Уверен, что вы даже перед собой сменяете несколько штук, но не в состоянии в этом признаться. А пока я в сущности надеваю маску эксперта по книжным страницам на плоскость лица... О да! Сейчас я расскажу тебе о других.

В переполненном транспорте, наступая на ноги, пропуская в открытых дверях и уступая место тем, кто выглядит старше... Я стою перед ними в маске доброго парня, где под её сущностью скрыт другой человек, который внутри себя шепчет: "Почему так много людей? И я должен тебе уступить? Я ведь тоже устал! Кричащие дети! Почему они не ездят в отдельном автобусе?"
- Простите! Кажется, что я нечаянно на Вас наступил! - сказал мне мужчина, который показался мне близнецом в своей маске доброго парня.
- Ничего страшного! - отвечал я ему, параллельно думая о том, чтобы он прожил ещё максимум несколько дней равноценно тому, сколько времени я носил свои идеально-белые кроссовки, которые до сих пор ни разу не чистил. Я не мог сказать ему вслух что-то другое... На мне тоже была маска доброго парня, который зачем-то любит людей.

Когда я выхожу из полного транспорта... Я могу побыть собой пару минут по пути на работу и за это время вновь сменить маску, достав из рюкзака сущность другой, расположив её на обычном лице. Постой! Ты серьёзно думаешь, что я ношу их  в своём рюкзаке? А когда я прихожу без него, то я всё ещё в той, что вышел из дома? Нет! Они изменяются воображением. Слышал об этом? Попробуй представить! Да! Вот такой вот я настоящий.

Но я совершенно другой на работе, когда я решаю вопросы, раздаю советы или созваниваюсь по телефону. Могу давить, быть милым, серьёзным, ленивым или несобранным. Всё зависит о того, с кем я говорю и что нужно в данный момент. Обсудить помощь коллеге или план уничтожения конкурентов. Это легко сделать в той маске, что я выбрал для этого случая.

У меня есть пара других... Для друзей, философских бесед на прокуренной кухне, непрошеных советов или сочувствия. Иногда на лице появляется маска для того, кого я смог полюбить... Несмотря на то, что мне ошибочно кажется, что в тот момент я действительно могу быть настоящим... Пробовал... Эффект почему-то всегда одинаков. Моё истинное лицо всех страшит, и в отношения нельзя войти без маски ответственности или притворства.И когда я, расслабляясь, думаю, что могу быть собой... Мне говорят, что я скучный и слишком поверхностный. Чёрт? Как жить с вами без масок? Я бы многое отдал, чтобы смотреть на лицо...

И вот когда мне показалось, что вступление уже достаточно затянулось и хватит парить вокруг высокопарности... Можно сказать несколько слов по поводу книги, которые дополнили бы сущность множества слов сказанных выше. О чём они будут? Наверное, я скажу их об обществе... Нормах поведения, что нам навязывают, и количестве ожиданий, которые выпадают на плечи. Как понять, что с тобой всё в порядке? Посмотреть на ещё троих из толпы? А если именно они идиоты и ты ошибочно примешь их за необходимый стандарт, на который нужно равняться? Почему так сложно оставаться собой и понравиться кому-то другому? Может, всем стоит снять свои маски и хотя бы иногда прекратить играть в театр по всем написанным правилам, не дожидаясь усталости, и посмотреть, как нас примут другие? Хотя нет! Не смейте! Ведь тот, кто будет оценивать, никогда не снимает маску в ответ! А так хотелось... Дать хотя бы шанс, чтобы диалог с человеком напротив ушёл куда-то дальше банального: "Как дела?", "Нормально", "Я тут тему одну придумал для бизнеса... Дай мне в долг несколько тысяч..."

Роман знаменитого японского писателя Юкио Мисимы (1925-1970) "Исповедь маски", прославивший двадцатичетырехлетнего автора и принесший ему мировую известность, во многом автобиографичен. Ключевая тема этого знаменитого произведения - тема смерти, в которой герой повествования видит "подлинную цель жизни". Мисима скрупулезно исследует собственное душевное устройство, добираясь до самой сути своего «я»...
Только ли действительно болен главный герой, как указано в аннотации выше? Ответ на этот вопрос зависит от ширины и глубины взглядов читателя книги и его пресловутого понятия нормы... Что значит быть нормальным? Быть такими, как все? 

В книге скрыто множество вопросов и рассуждений. По ходу прочтения ты забываешь, сколько лет было автору, и просто наслаждаешься слогом и количеством цитат, сделанных по ходу прочтения. Автор показывает разрез жизни одного человека, который пытается стать предельно-нормальным. Выйдет? Хм... Смотря как на это смотреть и воспринимать цену за эту нормальность. Вы скажете, что стоило бы отдаться порыву собственных чувств? Да! Конечно! Снимите маску и станьте собой! Тогда бы вы предали пламени книгу и автора... Не то что героя...

Рай и ад в одном человеке...Чувственность, переживания и чуткость сделанных наблюдений. Пускай и с примесью инородной культуры и десятков лет, разделяющих будущего чтеца и дату написания книги... Данный роман определённо стоит того, чтобы с ним ознакомиться и посмотреть в зеркало своими глазами, без помощи собственной маски. Наверное, стоит упомянуть лишь о том, что множество проблем и трудностей будут понятны лишь при помощи воображения, но они помогут понять вам всю сущность героя.

Красивый язык, интересная сущность, изложенная в коротком объёме, и послевкусие собственных мыслей... Вот, что оставляет после себя данный роман. Читать его или нет? Ставлю на первое... В любом случае...

"Читайте хорошие книги!" (с)

Сейчас в качестве разминки я опубликую здесь инструкцию по самоубийству для несовершеннолетних, а потом мы уже перейдем к более интересным вещам. Итак, Young person's guide to suicide!

1. Стать великим писателем

• Стать бодибилдером
• Основать военно-патриотический кружок
• Прийти с визитом на военную базу
• Взять в заложники командование и толкнуть солдатам речь
• Вскрыть себе живот в соответствии с древним японским ритуалом
• Соратник должен отрубить голову мечом

  Ну а теперь - пропаганда гомосексуализма! Собственно, открываешь книгу - и она уже тут как тут. Депутаты из Санкт-Петербурга пришли бы в ужас от откровений лирического героя Мисимы, Елена Мизулина нашла бы тут далеко тянущиеся нити сексуального заговора (даже Святой Себастьян, можете себе представить?), ну а что в такой ситуации делать человеку разумному? Ответ простой и незамысловатый - погружаться в болезненную эстетику Мисимы и постигать отклонение изнутри. Человек начинается с эмпатии, и "Исповедь маски" дает уникальную возможность проникнуть в переживания личности, мучительно осознающей свое отличие от других и не имеющей возможности что-либо с этим сделать. В главном герое есть много неприятного и помимо его амурных пристрастий, но тем не менее это живой человек, а не карикатура. А живой человек есть тайна, которую можно разгадывать всю жизнь, так и Достоевский говорил. Впрочем, депутаты и Достоевского-то не читали, поди, не то что уж Мисиму. Да и переводчик им не по нраву, зуб даю. Спешите урвать в ближайшем книжном, пока в какой-нибудь реестр очередной не внесли, на пару с "Лолитой" и "Ста годами одиночества".

Каждый раз, слыша слова "автобиографическая литература", я помимо воли представляю себе этакую стареющую диву из театра, которая затянутой в перчатку рукой поправляет напудренные волосы и, складывая не по возрасту ярко накрашенные губы циничной гусиной жопкой, манерно тянет: "Мемуа-ары, ду-ушечка, я написа-ала мемуа-ары". И с высоты своего неприлично богатого опыта она непременно расскажет обо всех великих, которые ее окружали, даст какой-то загадочный срез эпохи, который тут же откроет всем глаза и, конечно же, научит подрастающее поколение жить. Даже если изначальные условия задачи совсем иные, у авторов мемуаров будто бы совершенно непреодолимо искушение приукрасить события, преувеличить свою роль в истории, впихнуть свою персону туда, где ей даже не пахло, попутно вознеся до небес и свою тусовку, и исторический период, то захлебываясь в пафосе, то будто нарочито отстраняясь.
Да простят меня любители жанра, но еще с университетских времен в памяти моей надежно зафиксировались два типа мемуаров: "как я блистал" и "я и мой концлагерь". Лишь со временем к нему прибавился третий под названием "моя корявая жопа". Собственно, на этом месте я вспомнил, что у прекрасной Нотомб люблю в первую очередь как раз такие автобиографические произведения, и немного порылся в памяти. Да, вот оно, когда автор не пытается выжимать из себя полироль и луковый сок вперемешку с якобы значимыми пейзажами десятилетия, может получиться что-то весьма годное.

Может быть, кому-то и впрямь интересно почитать про жизнь актрисы или политика из первых рук, так скажем, или про жизнь в каком-то городе в какой-то период, или про эмигрантскую субкультуру в Париже, но большинству, думается мне, хочется залезть куда глубже. И чем читать о том, как министры поклонялись надменной примадонне, мне тоже интереснее наблюдать, как Мисима ковыряется в своих нарывах души. Примадонна - она там, в Париже сто лет назад, а внутренние демоны есть у всех и всегда. И они одинаковые. У всех всегда одинаковые, особенно, если речь идет о подростках, каковым был автор в 30-40-х. Декаданс, ощущение прекрасной непохожести на толпу и одновременно греховной инаковости всем нормальным людям, влечение к смерти, жажда свершений, свободы и секса. У кого-то больше, у кого-то меньше, у кого-то проходит, у кого-то не до конца, а у кого-то, как у Мисимы, приобретает такую форму, что впору ставить диагнозы. Сам он говорил, что пишет книги, потому что это хоть как-то спасает, а иначе всё прорвётся наружу и здравствуй, смертный приговор.
Невероятный человек. Он же сделал со своей душой больше, чем хотел - с чужими телами. Беспощадное препарирование, вскрытие, пусть кровь и гной хлещут фонтанами, пусть читатель сидит, шокированный - всё наружу, пока внутри ничего не останется. Для конца 40х это было, конечно, смело. Не думаю, что даже сейчас многие смогли бы столь же откровенно раскрыть душу. Но вот же удивительное дело: писать о таком сложно, а читать - необходимо, чужие слова будто и тебя самого выскребают изнутри, освобождая от всех невысказанных мыслей и комплексов. Полная отстраненность от окружающей жизни, неприкаянность, нахождение вне системы, ощущение, будто ты давно уже мертв - у всего этого множество причин, каждый найдет свою, это не проблема. Гораздо сложнее найти выход, даже если он нужен. А если нет?

Наверное, это самый известный роман Мисимы Юкио. Ну, или почти самый известный (профиль писателя на сайте склонен со мной не соглашаться). И, скорее всего, самый личный. Автор даже свое имя персонажу пожертвовал для пущей убедительности (а Мисима Юкио – его псевдоним). По прочтении «Исповеди маски» хочется посочувствовать писателю: описываемое тут не то чтобы далеко от нормы – оно опасно, от такого можно и себя покалечить, и ближних… так что остается верить, что Мисима нафантазировал всякую жесть, а в реальности был немножко адекватнее.

Главная тема «Исповеди маски» – страсть к самообману. Причины у подобной тяги могут быть самые разные: это и страх быть отверженным семьей и обществом, и бессознательное отторжение болезненности, нежелание решать психологические проблемы, неспособность настоять на своем и стать тем, кем хочется. Вместо того чтобы разобраться в своих переживаниях, отсеять лишнее и оставить нужное и полезное, несчастный Кими/Кимитакэ пытается убежать от себя. Этим «Исповедь…» схожа с романом Альберто Моравиа «Конформист»: там тоже герой одержим мыслью обрести «нормальность»… хотя бы в собственных глазах.

Кими – слабый юноша, физически плохо развитый, из благополучной (но не очень) семьи. Он учится с мальчиками, присматривается к ним и все более убеждается в своей непохожести на них. А потом обнаруживает в себе гомосексуальное влечение. Пока не понимая, насколько это… эм… «неправильно», он любуется своим одноклассником Оми, мечтает увидеть его обнаженным и потрогать. Он с упоением размышляет, что его влечет исключительно к туповым, физически сильным юношам. С возрастом он понимает, что влечение к своему полу «ненормально» и мучается уже не неудовлетворенными желаниями, а потребностью стать наконец обычным, «настоящим мужчиной».

У главного героя есть причины для беспокойства. Гомосексуальность, как бы к ней ни относились в Японии того времени, – это одна из сексуальных норм. Она не вызывает отклонений в мышлении и не ухудшает жизнь человека. У героя иная проблема – склонность к садизму. Мечтай он просто о романтике и сексе с мужчинами, я бы и слова против этого не сказала. Но в его сексуальных мечтах обязательно присутствует насилие. И не в мягком формате БДСМ. Он хочет проткнуть ножом потенциального партнера. Его возбуждают мысли о каннибализме (так, в одной из фантазий он воображает мужчину в качестве блюда и пробует его на вкус в прямом смысле этого слова). Навязчивость садистских фантазий навевает мысль, что герою было бы недостаточно просто смириться со своей гомосексуальностью, ему бы пришлось пойти еще дальше – стать чьим-то мучителем.

Из-за этого возникает странная двойственность: так, Кими бежит от самого себя, не признает свою естественность и оттого не может быть счастлив (что плохо); но его обуревают садистские страсти, и, дай он им волю, кто знает, чем бы все закончилось (и поэтому самообман и «нормальность» – это хорошо). Т.е. ты, читатель, хочешь закричать персонажу: «Да сколько можно обманывать себя? Смирись уже со своей гомосексуальностью и перестань мучиться!». И в то же время понимаешь, что Кими лучше не принимать себя, ведь попутно развившийся садизм, в отличие от гомосексуальности, – серьезное отклонение.

Наблюдать за попытками героя обрести «нормальность» почти физически больно. Ну больно же смотреть на то, как человек пытается себя поломать, а потом расстраивается, обнаружив, сколько усилий было потрачено – и напрасно! Отношения его с Санако, сестрой его приятеля, напоминают издевательство. Это нечто неловкое, обман влюбленной девушки – и жалкие потуги полюбить ее по-мужски, эротически, способные вызвать лишь «испанский» стыд. От этого хочется отстраниться, настолько это беспомощно, настолько жалко обоих в описываемых обстоятельствах.

Финал романа напоминает, что изменить свою суть нельзя никакими способами. Как себя ни заставляй, как ни вбивай себе в голову «правильные» мысли – а волк все равно в лес посмотрит, а то и убежит. Это и утешительное, и печальное заключение. Бог с ними, с сексуальной ориентацией и личным счастьем. Но по этой логике нельзя выкорчевать и то, что может повредить – тебе и другим людям. Как ни убеждай себя садист, что садизм – это плохо, а все туда же. Это и оставляет, по окончании книги, неприятное послевкусие. Герой Мисимы не выбирал, каким ему быть. И Мисима оставляет своего двойника без возможности – и права – на человеческое счастье.

Как мне подступиться к Золотому храму и попытаться объять необъятное? В одноимённом романе Мисимы напластовано столько смыслов и оттенков, что одного прочтения явно недостаточно. Это бесконечный коан, многодневная тема для медитации, которая с каждым новым подходом поворачивается к тебе другим боком, иногда совсем неожиданным.

Я сейчас напишу о том облике Золотого храма, в котором он мне явился при этом прочтении, но это отнюдь не значит, что я буду говорить о самом очевидном, самом важном для меня или каком-либо другом "самом". Просто в данный момент "Золотой храм" читается мной именно так.

Надеюсь, никого не удивит, что я не буду предупреждать о спойлерах, что Золотой храм сгорит. Хотя я встречала людей, которые искренне жаловались на то, что им проспойлерили финал фильма "Адмирал", дескать, помер адмирал-то, зачем об этом говорить. Впрочем, недостаток школьного образования у этих товарищей не равнозначен ценности сведений о Золотом храме, вряд ли много кто им в России интересуется. Тем не менее, факт остаётся фактом — Золотой храм существовал, в пятидесятом году некий монах его сжёг, а Мисима так впечатлился сим событием, что накатал отличнейший роман едва ли не в жанре криптоистории. То бишь он попытался реконструировать внутренний мир монаха (по его представлению, само собой), мотивы сжигания храма и как он вообще до жизни такой докатился.

Дальше много и скучно.

Главным гером "Золотого храма" является тонко чувствующий мир вокруг юноша, некая изолированность которого от общества определяется не только своеобразным складом ума, но и физическим изъяном. Мидзогути сильно заикается. Нам сейчас, возможно, это не кажется большой проблемой. Но, во-первых, японское понятие об отличиях человека от большинства несколько иное. Во-вторых, на дворе предвоенные времена, когда с толерантностью к недостаткам во всём мире было чуть хуже. Ну и, в-третьих, в Мидзогути с детства сильно чувство прекрасного (и тут во многом постарался — к счастью или огорчению — отец-священник), а заикание сильно эту картину прекрасного портит. То есть, Красота с большой буквы для Мидзогути изначально закрыта, и ничего он с этим поделать не может. Возможно, это ещё одна причина, по которой он совершает мелкие набеги на прекрасное (например, ни с того, ни с сего испещряет царапинами ножны кортика молодого уберменша, ибо уж очень они хороши). Не исключено, что от этого изъяна идёт и его постоянная тяга к тёмной стороне. Хотя с другой стороны, гармония, а значит и прекрасное, невозможна без тьмы, как и Янь без Иня будет недотыкомкой.

С детства идеалом Красоты и Прекрасного (это пошло, но я попробую всё-таки выделить это большими буквами, так как понятия действительно очень обширные, идеальные и едва ли не философские) для Мидзогути становится, собственно, Золотой храм. Отец столько рассказывает мальчику о нём, что в воображении храм становится настолько крутецким, что побивает все рекорды по поням и радугам. Совершенно логично, что настоящий Золотой храм в плоти и дереве разочаровывает главного героя. Потемневшее старое здание, всего-то и. Он сам не знает, чего ожидал от храма. Волшебника в голубом вертолёте? Блёсток и синдрома Стендаля? Ожидания не оправдались, но всё постепенно приходит в норму, потому что Мидзогути отнюдь не дурак. Он понимает, что в самом здании ничего быть и не может, это просто здание. Вся суть храма и Прекрасного — в символе, внутреннем дузовном смысле. И Мидзогути хочет интегрировать себя в Золотой храм, стать причастным великому Прекрасному. кто ж не хочет стать Золотым храмом?

У меня ещё шевелилась мыслишка на первых страницах, что Золотой храм заменял Мидзогути отца. То есть отец, конечно, в жизни мальчика был, исправно поставлял сведения об объекте фапа — храме — и... И всё. Чему ещё у него можно было научиться? Смирению, когда твоя жена на твоих глазах зажигает с другим? Мидзогути не может просто закрыть глаза в трудную минуту, как это делает его отец, поэтому он обращается к храму, как к источнику ответов на все сложные вопросы.

Самая моя любимая линия в романе — постепенное разделение героя на тёмную и светлую частичку души, а также появление двух двойников. Как водится, один светлый, другой тёмный, два весёлых гуся. Светлый Цурукава (крепитесь, имён в романе не так уж много, но все длинненькие) подпитывает прозрачность главного героя, его открытость миру и верность высоким идеалам. Уродливый и хромой Касиваги — тоже учитель, но хорошему он не научит. Касиваги отрицает мир, словно видит его искажённым, как на реверсе цветов. У него есть все возможности быть славным парнишей, но он предпочитает деструкцию. Так и получается, что Касиваги понемногу отравляет главного героя, ведь яд так легко усваивается юными податливыми организмами, а Мидзогути к тому же восприимчив ко всему и гибок, как стебель бамбука.

Интересная линия стыда, которая ярко показана не в одном только "Золотом храме", но и в других романах. Видимо, уж очень сильно эта тема припекала Мисиму. Главный герой совершает не одну гадость в своей жизни. Он очень хочет, чтобы его поймали, уличили, разоблачили, и это принесло бы ему возможность покаяться, а значит и прощение. Но всё не так просто. И опять же один из возможных подтекстов, почему главный герой решил сжечь Золотой храм, — он захотел очищающего огня, аки у Феникса. Сжечь всё дотла, вместе со своими внутренними проблемами.

Ещё одна из любимейших подтем романа — соотношение вечного и временного, как раз в контексте Прекрасного. Золотой храм, казалось бы, принадлежит ко временной рукотворной красоте. Со временем позолота поблекнет, доски сгниют, и даже при умелой реставрации это будет уже не тот Золотой храм. Но главный герой воспринимает это здание как символ, а значит Золотой храм существует для него в идеальном мире и принадлежит к вечной Красоте. Так что ничего удивительного, что он порывается его сжечь и освободить бренную оболочку. Ведь действительно позолота облупилась, а доски ссохлись, в памяти же потомков Золотой храм останется прекрасным и сияющим, совсем как в воображении Мидзогути-ребёнка.

Тут можно намедитировать себе ещё десяток причин, по которым Мидзогути взял спички и пошёл к храму. Выбирайте те, которые вам кажутся наиболее важными. Формальным поводом же станет присказка про "Встретишь Будду — убей Будду", главный герой идёт этому самому Будде навалять.

И вот тут очень интересный момент, который мне нравится в романе больше всего. Главный герой подходит к храму со спичками, завершены все приготовления, он понимает, что достаточно одного только движения и ничего его не останавливает... И он осознаёт, что храм-то сжигать необязательно. Это как со звуком падающего дерева, который неизвестно, есть ли, если его никто не слышит. У себя в голове он уже сжёг Золотой храм, деяние не может быть остановлено, а значит оно всё равно, что совершено.

С этого момента я настолько влилась в текст, что старалась читать помедленнее. По одной простой причине: я знала, что храм всё-таки будет сожжён. Это тот же умирающий Колчак, факт не изменить. Но храм существовал на страницах романа и параллельно в мире книги внутри моей головы, а значит, чем медленнее я читала, чем дольше храм имел возможность стоять. Пусть и в таком зыбком воображаемом месте.

Последние страницы романа довольно противоречивы по отношению к главному герою. С одной стороны, он вполне удовлетворён своим деянием, а значит оно что-то повернуло в его голове, и квест был закрыт. Правда, текст не даёт нам достаточно информации о том, что именно в его голове перещёлкнуло. по крайней мере, убивать себя главный герой раздумал. С другой стороны, вершины Прекрасного Мидзогути так и не смог достичь, хотя пытался. Не знаю, как соотносится храм-здание с его отношением к Прекрасному, но в самую высокую башню здания, а значит и на вершину Красоты от там и не смог забраться, хоть ты тресни.

В общем, это прекрасный, прекрасный, прекрасный роман. Многогранный, многоликий, многоумный и многохитрый. Всё в нём меня удовлетворило: и неспешность повествования, и ловкий сюжет, и красота перевода (спасибо, Григорий Чхартишвили), и обилие тем для обсуждения. То, что я к нему вернусь, сомнения не вызывает, потому что переварить такой объём информации в один присест просто невозможно. Да и не нужно. Есть тут такая особенная чисто восточная фишечка, когда они могут извлекать профит и удовольствие из обыденных вещей. Поставить вазу с одиноким цветком на стол и каждый день смотреть на неё другими глазами. Так и тут. Я ещё до фигищи тем не затронула, которые в романе поднимались, ни слова не вякнула про дзен-буддизм и отношения с женщинами, а уже из одного этого можно накатать отзыв более многобуквенный, чем сейчас перед вами. Но всё это я оставлю на потом.

Мисима, конечно, отжег. Любопытно, что он хотел сказать этой небольшой пьесой? Что в политике не может быть дружбы? Мне кажется, это само собой разумеется, даже в офисе личные переживания не должны ставиться выше рабочих интересов, а тут высокая политика/огромные кабинеты/судьба страны. Может, Мисима хотел показать наивность подвижников НСДАП? Некоторые ею действительно болели, но уже в начале 30-х таковые отвалились от партии, сочтя, что Гитлер стал слишком прагматичным и никакой нормальной революции не получится.

Любопытно так же, как читает эту историю читатель, не знакомый близко со всеми этими Ремами, Штрассерами и Круппами. В смысле, не читавший их биографии, дневники, письма, послевоенные воспоминания о них. Лично мне, после шести лет варки в этом партийном котле, немного странно было... пьеса как бы писалась по реальным событиям, но все в ней как-то не так, как я помнила и восприняла.

Свастики не будет, в РФ запрещена ее демонстрация даже в образовательных или культурных целях. В наше время даже за цитаты Мисимы пятидесятилетней давности может прилететь ;)

Образы – конечно же. У Мисимы с ними творится что-то непонятное. Лучше всего получился Рем, глава СА (штурмовые отряды). Мисима заметил, что Рем был очень предан Гитлеру и считал его своим хорошим другом (собственно, от этого и произошло название). Только Мисима возвел веру Рема в эту дружбу в почти идиотизм. Рем, конечно, не был идиотом, он прекрасно понимал, чем Гитлер в теории может ему угрожать, и поэтому дожил аж до лета 1934 г. Уж точно Рем не считал дружбу с АГ самым важным и непоколебимым. Рем так же боролся за власть, он хотел, чтобы СА затмили рейхсвер, он целенаправленно шел на столкновение с армией, и это желание власти было ему важнее, чем Гитлер, который просил его не устраивать конфликт на ровном месте. В итоге Рема погубила не его вера в симпатию Гитлера, а собственная жадность, которая в итоге его ослепила и лишила возможности маневрировать на минном поле. Гиммлер вон ни на что не претендовал, никогда не отсвечивал и ни разу не показал Гитлеру, что хочет какой-то власти (Гиммлер в принципе не был властолюбивым в сравнении с Ремом). Поэтому Гиммлер и оказался на коне. В тоталитарном режиме не может быть несколько лидеров.

Сам Гитлер у Мисимы получился неплохо, но... так, словно это Гитлер из 1922 г., а не из 1934 г. Это два совершенно разных Гитлера. Первый Гитлер – молодой человек с кучей идеалистических мыслей, который верит в революции, ценит товарищество и не боится сесть в тюрьму за свои убеждения. Второй Гитлер – уже опытный политик, который готов уничтожить любого, кто посягнет на его абсолютную власть. В 1934 г. Гитлер уже не колебался, уничтожая и политических оппонентов, и своих бывших соратников. Это неизбежная эволюция образа диктатора: от первых неуверенных шагов, через первые ошибки – к жесткой уверенности в своем праве убивать. У Мисимы же Гитлер показан еще сомневающимся человеком, отчасти мягким, способным на дружескую эмпатию. Это сомнительный ход, если вспомнить, что АГ уже вовсю запустил машину террора и ясно дал всем понять, что пощады никому, даже друзьям, не будет.

Третий по странности тут – это Штрассер. В пьесе Мисимы он вовсю общается с нацистами и отдельно с Ремом, хотя к 1934 г. он уже столько раз ругался с Гитлером, что потерял всякое влияние на партию. К тому же, Штрассер уговаривает Рема устроить переворот – что, простите, вы серьезно?

А пальму первенства заслуженно забирает Крупп. Тот самый, сталелитейный магнат. Кажется, Мисима слабо себе представлял устройство нацистского общества. Он сделал из Круппа чуть ли не серого кардинала, который имеет влияние на Гитлера и даже называет его по имени (серьезно???). Ни Крупп, ни кто-либо из бизнесменов в Третьем рейхе не имел влияния не только на Гитлера, а на саму политику в той Германии. Магнаты, как и прочие жители Германии, были заложниками системы. В любой момент их могли физически устранить, объявив тайными евреями или шпионами Москвы. Им оставалось только беспрекословно слушаться партию и верить, что они не понесут из-за нее убытки. И уж точно никакой Крупп бы не посмел называть Гитлера Адольфом. Даже Геринг, Гесс и Геббельс, которые знали Гитлера 100500 лет, не смели называть его по имени. Это что-то настолько сюрреалистическое, знаете...

Я не назову эту пьесу плохой. «Мой друг Гитлер» – это скорее фантазия на тему реальных событий. Этим она похожа на «Гибель богов» Висконти – фильм максимально далекий и от нацистского образа жизни, и от реальных исторических образов, и даже от самой идеологии, которую он вроде как хотел развенчать. Тем не менее, я хотела чего-то большего – если не исторического погружения, так хоть ярких и глубоких образов и оригинальных смыслов. Но не случилось. За атмосферность и монолог АГ – 6 из 10, за историчность – 3 из 10.