Владимир Сорокин. Собрание сочинений в трех томах. Том 3

Я умею читать.

Я взял с собой Сергея, Николая, Константина, Илью и Руслана. Мы поехали на электричке в деревню. Поезд тихо продвигался по замёрзшим за ночь рельсам мимо гигантских искрящихся в утренних лучах сугробов. За сугробами вставали ровные ряды корабельных сосен. Неподвижные и вечные, они скрывали в сердцевине зимнего леса свою белую тайну.

От станции мы примерно час шли пешком по неширокой утоптанной тропе, а потом ещё с полчаса продирались сквозь набрякшие снегом еловые лапы до стоящей на небольшом отдалении от леса избы. Избы была исконно русская, покосившаяся и иссохшая она смотрела единственной дверью на запад, на восточной и южной стене было по три окна. Внутри справа была печь, слева неясная пустота, заполненная предметами деревянного быта, дальше стол с лавками, за столом в углу чьи-то неразборчивые иконы.

Ребята, побросав рюкзаки, сразу натянули лыжи и умчались, взбивая стайки слепящих снежинок. Илья и Руслан были помладше, они вытащили из избы старые сани и пошли кататься на берег озера. Я немного размялся, порубив дрова и потаскав в бочкообразных вёдрах воду из колодца.

Через несколько часов оголодавшие оглоеды вернулись, и мы принялись за ужин. Наскоро порезали Тургенева с Герценом, побросали их в котелок. Открыли пару банок Достоевского, не хлебать же пустой бульон, но содержимое консервов показалось очень уж подозрительным. Тогда Сергей, ухмыляясь, вытащил два пакетика Пелевина, в кипятке тот быстро размок, и получилось вполне себе пристойное варево. Затем на шипящую сковороду накидали Толстого, а гарниром послужил нежнейший Бунин. Но молодежи было всё мало: вытащили закоптелый мангал, вывалились шумной гурьбой в уже опускающиеся сумерки и на открытом огне нажарили Набокова. На десерт захрустели разворачиваемой фольгой и под крепко заваренного Быкова, сдобренного Шишкиным, полакомились Шолоховым и Шукшиным с арахисом, а завершили всё действо большой пачкой Гайдара.

Намаявшаяся за день братия в тепле печи быстро уснула, а я вышел на улицу, закурил и долго смотрел на поднявшуюся над лесом луну. Где-то далеко завывал волк, изредка ему отвечало уханье филинов. Примерно в полночь ребят начало рвать кровью, но я подготовился заранее. Каждому подставил по деревянному тазу, потом вытащил всё во двор и на девственно белом пространстве нетронутого снега начертал их кровью большую красную пятиконечную звезду. Подождал, пока кровь немного подмёрзнет, затем вынес из избы находившихся уже в некоторой прострации мальчиков и аккуратно уложил их в снег, каждого на один из лучей звезды.

Как только первые лучи забрезжившего рассвета коснулись поляны, пентаграмма начала светиться алым сиянием. Поднимаясь ближе к небу, алое перерастало в ослепительно-белое и за этой пеленой почти незаметно было, как вознеслись замёрзшие скрюченные тела в холодное голубое небо. Я высморкался и пошёл собирать вещи.

Надо поговорить с Алексеем Александровичем, чтобы набрал ещё мальчиков, умеющих читать.

Как-то у меня эта трилогия из вида выпала, а тут недавно нечаянно на "Лёд" в своих запасниках наткнулась, естественно, решила, что обязательно нужно приобщиться. Тем более, что господина Сорокина я нежно люблю и уважаю за неординарность.
"Лёд" - такое его типичное произведение, с обязательными эпизодами насилия, матами, фекалиями и пр. радостями, но, тем не менее, это просто виртуозное исполнение местами абсурдного сюжета.
Проснувшиеся от удара ледяным молотом в грудь Люди Льда способны говорить сердцем, это новая раса, точнее даже как бы изначальная, связанная со льдом Тунгусского метеорита. В отличие от "мясных машин" (всех остальных людей) эти знают сердечные слова и вообще избранные для особой жизни Света. А вот Храм как-то меня подразочаровала, наверное, не нужно читать о двух супергероинях подряд, а то что Лисбет Саландер вызывала желание трахнуть ей по башке кочергой, чтоб не выпендривалась, что Храм в своём холодильнике меня нервировала. Местами хотелось бросить всё к едрене фене и пойти спать, но жутко интересно, чем же всё там кончилось.
Теперь в плане "Путь Бро" и "23000", хотя, кажется, порядок я уже нарушила.

Едва ли не лучший сорокинский сборник рассказов. Великая и страшная симфония еды; гротескный мир, сочащийся едой и поглощающий сам себя. Ни один из рассказов не похож на остальные, и все они раскрывают сущность "едения" с какого-то нового ракурса. Конечно, Сорокин во многом верен себе по части эпатажа, и к "Пиру" зачастую напрашивается очевидное "во время чумы", но все же эту тему мы предпочтем оставить Камю-нибудь другому. Процесс еды сам по себе весьма физиологичен, а физиология равновероятно может быть и приятной, и болезненной. Впрочем, есть еще третий, нейтральный путь, который здесь тоже можно найти.
Наиболее близкий эквивалент - это фильм "Повар, вор, его жена, ее любовник" Гринуэя. Впрочем, Питера Гринуэя я вообще считаю идейно очень родственным Сорокину художником: та же максимальная незашоренность восприятия и готовность к любым перевертышам, уклон в сторону шокинга и жестокостей, сочетаемый с грандиозной сложностью формы и картинной отточенностью каждого кадра или фразы.
В целом я бы особо выделил рассказы "Ю" и "Сахарное воскресенье". В неистовых кулинарных фантазиях первого есть что-то неуловимо притягательное, в то время как второй является маленьким шедевром текстостроения с содержанием, значительным образом определяемым формой. А вот ультрабрутальной и распиаренной "Настей" я особо не впечатлился.

Не стоит читателю, ничего не знающему о постмодернизме, читать эту книгу. Также не рекомндую ее и тому, кто ничего не слышал о концептуализме Сорокина. И не нужно открывать ее тем, кто просто хочет почитать о каннибализме и похихикать над поеданием несъедобных вещей. Это особенная книга. И, читая ее, нужно думать, анализировать, вникать.
В шоке будут скромные читательницы, воспитанные на Пушкине и Тургеневе, прочитав, как отец отрубает руку своей дочери. Не бойтесь и не возмущайтесь! Лучше откройте литературоведческий словарь и почитайте о приеме овеществления метафоры (который, кстати, очень любили футуристы), и тогда все вам станет понятно.
И не надо ужасаться от того, как родители зажарили и съели свою дочь Настю. Нужно перестать воспринимать текст буквально и вспомнить про обряды инициации: умереть в одном статусе, чтобы возродиться другом. Настя-девочка умерла в свой 18-й день рождения, а возродилась Настя-женщина.
Книги Сорокина всегда вызывают шок и очень часто отвращение. Но он не псих и не маньяк, он мастер слова и стиля!

Я посмотрел на часы.
-- Однако!
Амад кушал.
-- Половина одиннадцатого, -- сказал я.
Амад кушал. Шапочка его была сдвинута на затылок, и зеленый козырек
торчал вертикально, как гребень у раздраженного мимикродона. Глаза его
были полузакрыты. Я смотрел на него.
Проглотив последний ломтик помидора, он отломил корочку белого
хлеба и тщательно подчистил сковородку. Взгляд его прояснился.
АБС, "Хищные вещи века"

Ну, пробьешь ты головой стену. И что будешь делать в соседней камере?
Ежи Лец

Сорокин - великий мастер удивлять, покорять и пугать.
И просто - великий мастер.

Мое с ним знакомство началось с "Дня опричника", и это была, очевидно, страсть с первого слова. Это было нечто большее, чем восхищение до странности реалистичным миром и стилем, сияющим, как морозные узоры на стекле; нечто большее, чем детская радость от того, что кто-то (в наше интересное время!) смог создать шедевр... нечто большее, чем холодок страха между лопаток - а вдруг он угадал, и это - наше будущее?

"Сахарный кремль" был откровенно более страшным - за стеклом, расписанным морозными узорами, оказывается, таится густая, влажная мгла, пахнущая не свежевыпеченным хлебом и тающим сахаром, а скорее кровью и смертью. Предсказуемая, но от этого не менее страшная изнанка "Дня опричника" только усилила восхищение автором - браво, мастер!

Еще хлеба и зрелищ!

И было зрелище, достойное высших похвал, "Голубое сало" - каюсь, я пролистывал текст, не обращая внимания на сюжет, чуть ли не рвал страницы, ища очередную стилизацию - о, как же они прекрасны, их хотелось перечитывать, сличать с оригиналами, их хотелось... съесть?

Да, вот и всплыло, наконец, это слово.
Съесть.
Потребить, так сказать.
Съесть можно все, что угодно - было бы, что есть. Потреблять. Перерабатывать? Вот уж не обязателньо. Просто - потреблять. Бросьте, чем еще можно заниматься в обществе потребления?
Вот только не страшно ли потреблять с такой энергией, с такой скоростью и неразборчивостью, достойной сравнения с неким представителем нежвачных парнокопытных?
Не следует ли остановиться и задуматься - а не потребят ли когда-нибудь с такой же жадной неразборчивостью и тебя самого?

И я, признаюсь, испугался.
Можно философствовать и томно закатывать глаза, вздыхая над грязью и мерзостью этого мира - однако это никуда не ведет, и не помогает найти выход в другой мир. Да стоит ли искать, если и там мы начнем делать то же самое?

Читайте "Пир", если не боитесь.
Если боитесь - читайте тоже!
Приятного аппетита!

Вряд ли автор хотел вызвать сочувствие к банде голубоглазых сыроедов, сделав их протагонистами в своей истории. Как в большинстве текстов, считающих себя постмодернистскими, протагонистов в «Льде» нет. Это не что-то вроде «Аватара». Это что-то про страшных, но на самом деле очень трогательных существ под собирательным названием «человек».

Посыл у текста, как ни странно, гуманистический. Витиеватыми дорожками, на поворотах которых разложена всякая дрянь, текст ведет нас к тому, что людей нужно любить. Видимо, не все доходят до нужной кондиции в результате восприятия подобного текста, но у меня получилось. Я вышла на улицу и поняла, что все люди, каковы бы они ни были, заслуживают безусловной любви. Держится, правда, это ощущение внутри недолго.

Краткость слога меня не возмутила, стилистические особенности тоже. Интерес к тексту начал угасать, когда стало понятно, что документальные подробности никому не нужны и автор сам же в них путается. Тридцать три раза был описан алгоритм поиска новых адептов братства, причем чувствовалось, что дальше автор не заводит читателя, потому что ему не хочется детальнее разрабатывать свой мир (который на самом деле наш мир, так чего ради упираться, чтобы докручивать новые детальки).

Когда на сцену выехала старушка-которая-помнит-все и осветила темные углы концепции голубоглазых вегетарианцев, стало еще скучнее, потому что тайна обрела черты и встала в ряд с массой других литературных вымыслов. Моральные акценты намеренно смещены, антисоветская повестка вывешена огромной простыней. Отсылка к Чубайсу неожиданна своим изяществом в этом кондовом, в общем-то, куске текста про то-как-у-нас-всегда-все-через-одно-место.

Это, конечно, философская вещь. Не особенно блестяще исполненная, ведь в тексте, несмотря на небольшой объем - масса воды, которая наверно образовалась изо льда Тунгусского метеорита и, помедлив, утекла сквозь пальцы.

Земля населена бездушными мясными машинами. Однако всё не так безнадёжно, ведь есть 23 000 кристально чистых людей, прекрасных внешне — голубоглазые блондины и духовно. Загвоздка только в том, что большинство из них находится в "спящем режиме" и не осознаёт себя.

Благо, что есть способ пробуждения — долбить в грудину огромными ледяными молотами. Только лёд должен быть особенным — добытым с места падения Тунгусского метеорита.

Если сердце отзывается и называет своё истинное имя, то повезло — избранный. Братья и сёстры подлатают и всё разъяснят.

Если нет — этой мясной машине не повезло.

Что будет, когда все 23 000 будут найдены и пробуждены?

Я очень боялась браться за Сорокина. При всей моей любви к контркультуре и постмодернизму, с отечественными представителями я не знакома. Очень зря. Он меня покорил.

Да, этот товарищ не для всех, но! Трэш и абсурд, которыми он добротно сдабривает свои книги отпугивает праздных читателей.

Чёрная ирония пропитывает окружающую действительность и вскрывает гнойные нарывы постсоветского общества.