Владимир Сорокин. Собрание сочинений в трех томах. Том 3

Я простучала эту книгу - она пустая. Как еда из Макдональдса: сглатывается в миг и в самый момент поглощения кажется вкусной, но через полчаса ощущение, что накормили пустотой. И это не так плохо, как может показаться на первый взгляд. Титульный роман "Ледяной трилогии" написан первым, окаймляющие его приквел "Путь Бро" и сиквел "23000" - после; тот и другой не в пример интереснее и ярче "Льда". По крайней мере, не столь сюжетно убоги, значит можно констатировать положительную динамику. В предваряющем романе уютный аромат "так упоительных в России вечеров" и безупречная стилизация под автобиографический роман серебряного века; в заключительном - детективная интрига и обаятельные герои. "Льду" похвастаться нечем.

О завиральной философии двадцати трех тысяч лучей чистого света, я говорила вчера, рассказывая о "Пути Бро". А здесь она даже не на роли высокого пафоса, не фоном, но в качестве главной интриги и двигателя сюжета. И ничего, кроме нее, в сухом остатке. Если не считать привычных для автора анально-вагинальных маргиналий, да сопутствующих просторечий: пердеть, срать, ссать (сцать - как вариант). Радует, что кала здесь не едят (что тоже привычно у автора) и почти не едят людей, за исключением эпизода в блокадном Ленинграде. Все-таки с течением лет Владимир Георгиевич склоняется к мысли больше щадить своего читателя, что не может не радовать.

Огорчает, что других поводов для радости книга не подарит. Простота событийной канвы за гранью примитивности; фирменная сорокинская фрагментарность, обычно позволяющая создать иллюзию сложности широким охватом и стилистическим эквилибром, на сей раз не срабатывает - тройка "новообретенных" как трое из ларца одинаковых с лица, несмотря на гендерную и возрастную дифференциацию. Студент, проститутка и бизнесмен говорят одним языком и некоторое количество англицизмов в речи последнего лишь усиливает эту унылую одинаковость. Живые герои никогда не были сильной стороной писателя, но обычно ему удается одной-двумя яркими деталями создать запоминающийся образ - здесь мимо.

Ввергает в оторопь алогичность вставной новеллы - исповеди Храм. Это вот для чего такой прием: обилие просторечий и диалектизмов в части детства; смесь канцелярита с эзотерической восторженностью в продолжении? Чтобы показать как-бы развитие характера в динамике? Не вышло. Я еще не вполне разобралась в отношении автора к своим ницшеанствующим героям, но на взгляд стороннего наблюдателя, они омерзительны и уровнем сложности сопоставимы с пиявкой прудовой. Хотя страсть как любят "говорить сердцем" с себе подобными, поверяя тайны мироздания, которые по версии "Льда" все заключены в двадцати трех словах.

Что, совсем плохо? Не совсем. Тут есть история крестьянской девочки Варьки. которая в "Теллурии" разовьется в новеллу о Варе и Колобке, самую мою любимую. И есть слово "пробировать", целых два восторженных абзаца которому я посвятила в отзыве об этом романе. Уже что-то.

Возможно, лет в 13, когда я увлекалась подобными вещами, мне было бы интересно это прочесть, но сейчас я больше ценю сюжет и слог, чем скандальность. Слишком много неприятных моментов, и у автора, на мой взгляд, недостаточно таланта подать их удобоваримо. Шок ради шока, без намека на идею и умение владеть языком.

Нет, разумеется, при желании из пальца можно высосать все что угодно, любой глубокий смысл (занимаются же этим с неслыханным усердием столько фанатов Мураками), но у меня нет желания заниматься подобным.

P.S. обычно у подобных книг и самые категоричные фанаты, поэтому напомню, что это мое субъективное мнение)

Еда, процесс поглощения пищи - творческий акт, в основе своей даже интимный. И, по мнению Сорокина, представлено это в русской литературе слабо. Он решил немного исправить ситуацию, насколько это возможно. Но Сорокин - известный реалист (в общем смысле), поэтому он не забывает про все ипостаси пищи. Новелла "Зеркало" полностью посвящена "высокохудожественным" (даже не знаю, есть ли здесь ирония) описаниям испражнений после разного типа и вида блюд. Думается, что впечатлительным читать все же не стоит, тем более за чаем с печеньками. Я к таким не отношусь, поэтому книгу дочитал, но без особого удовольствия. Хотя остаюсь при мнении, что малые формы (рассказы, небольшие повести) у Сорокина получаются лучше больших произведений (трилогия "Лед", например, просто размазана текстом по бумаге, особенно во второй ее половине).
В чем не откажесь Сорокину - так это в прекрасной языковой стилизации. Здесь ее не так много: "Настя" и "Лошадиный суп", прежде всего. Это, бесспорно, лучшие новеллы в сборнике. Каждая из них заслуживает по звезде в моей личной оценке книги. Третья звездочка достается всем оставшимся 11-ти рассказам.
Доведенная до абсурдизма ситуация иногда вызывает нервный смешок читателя. Человек, привыкший есть пустоту (в прямом смысле) вскоре действительно не может есть человеческую пищу, пахнущую смертью ("Лошадиный суп")... Философия преодоления пределов (о чем так много говорят персонажи рассказа "Настя") выражается в ритуальном приготовлении дочери главного героя и съедении ее за праздничным (ей сегодня 16) столом. А слова "прошу руки вашей дочери" оборачиваются жестоким, но привычным для всех физическим лишением руки... Абсурд? Самый настоящий. Как дурной сон, воплощенный умело и во всех красках. Кстати, сны у Сорокина - та еще тема для изучения, на мой взгляд.
Потраченного времени, конечно, не жалко. Любопытный читатель всегда что-нибудь для себя откроет.

Собственно, оценку ставлю только рассказу "Настенька", т.к. решила, что дальше можно не читать. Хотя ставлю 2, а не 1, как изначально планировала.
Каюсь, была не права: смысл тут есть, но ради него незачем читать рассказ, написанный ужасным языком, представляющим из себя пародию на высокий стиль (даже если так и задумано, читать все равно невозможно). Хотя не только язык, весь рассказ и есть пародия.
Лично для себя ничего полезного не вынесла. Вообще ничего.
Наверное, все дело в том, что в я в принципе не воспринимаю постмодернизм с его любовью называть любой высер с минимальной идеей искусством.
И вряд ли самого Сорокина можно оскорбить, сравнив его произведение с говном, по сути он и есть та самая сорока, в конце рассказа стащившая черную жемчужину из кучки кала.

Про автора слыхал давно, но совсем не читал.
На днях был один странный случай. Я шёл по Тверской, зашёл в "Тодасё" покушать. А там в качестве декора книжки всякие на полках выставлены. В основном - классика, но не только. Попалась фамилия - Сорокин. Книга - "Лёд". Открываю... Вот так сюрприз! Из книги вырезан весь текст. Прямо ровненько, квардатиком. И надпись на первой страничке - "Книга - говно, автор - психбольной." И ещё что-то... Подпись - Идущие вместе, 2002 г.
Ну, меня такой отзыв скорее заинтересовал, чем оттолкнул, естественно. Но хулители из далёкого 2002 года оказались таки правы...
Ну, или нет... Потому, что книги резать во-первых, в принципе, не умно. Даже если они тебе не нравятся. А во-вторых - цензура в искусстве и мнения, что произведение такое-то следует запретить - тоже не слишком-то импонируют. Каждый может писать, что хочет. А уж любить это или нет - дело каждого.
Но мне лично книга совсем не понравилась. По стилю очень схоже с так нелюбимым мною Пелевиным. Всё-таки не моё - все эти постмодернизмы. Так, время от времени приобщаюсь слегка, для общего развития. Но получить удовольствие от подобных творений никак не получается.
При этом, книга-то не лишена некоей интересности. Но... если бы это подать под немного другим соусом...
Вот, скажите на милость, зачем на каждой странице рассказывать, кто как какает и кто как пукает? Просто вот читаешь и недоумеваешь - чего его так клинит на пукании-то? Это ведь не нужно для раскрытия сюжета и образов. Тупо эпатировать? Ну, так это же самый примитивный способ. Детсадовский даже.
И ещё - сплошной мат... И все показанные персонажи - очень неприятные. Даже вызывающие омерзение. Грубо говоря, показывается какое-то быдло разных поло, возрастов и занятий, но очень схожее между собою своим бездуховным образом жизни. Их речь, действия... это создало ощущение отвратительности авторского мирка.
А стиль? Как вот он пишет... Короткими, рублёными фразами, которые абсолютно не похожи на литературный текст. Причём местами, вот в это безобразие вкрапляются предложения совсем иного характера - уже напротив, псевдовозвышенные слогом. И смотрится это по меньшей мере неуместно.
Персонажи вводятся в произведение просто: выделенное жирным имя, возраст, протокольный портрет. Как в пьесе. В дальнейшем автор от такого способа представления действующих лиц отказывается. Будто бы забыл...
Несколько в хорошую сторону выделяется история Вари Самсиковой (Храм). Поначалу... Такой рассказ-воспоминание военных лет. Даже слог словно бы к этой части книги выправляется немного. А всё равно - только вздыхаешь облегчённо - и снова все пукают и какают. Тьфу...
Дальше вроде бы даже интересно. Всё разъясняется, приходит к некоей логической развязке.
Но конец повести я, честно сказать, не понял... Зачем эти отзывы пользователей системы "лёд"? К слову, настолько однотипные и неинтересные, что их, я уверен, 95% читателей просто пролистывает.
Зачем этот вырванный неясно откуда эпизод с мальчиком? (который, о, кто бы сомневался, тоже пукает!). А к чему была эта сцена с мальчиком и льдом - не знаю.
Продолжить знакомство с автором желания у меня нет.
Пойду теперь продолжать своё сражение с "Ярмаркой тщеславия" и "Мидлмарчем". Там, хоть, никто не пукает:)))

Кус мысли, посеянный в громаду гротескно разжиревшего тела формализма, да уриной с бахромистыми лохмотьями свернувшейся лимфы из леечки сдобренный.
(STOP, Читатель!)

Шутка. Не стоит продолжать про сальную вязь концептуального, табень-сяобень, постмодерна, нимада.
Нет особого смысла искать аппетитную мармеладную радугу в массе бурого и подванивающего, но трудолюбиво вспаханного поля букв. И представлять, что миазмы эти есть самое, святый Фридрих Вильгельм, бытие наше бренное - тоже как-то не слишком охота.

Пускай посмеялись над великими. Далее не просто символически, а очень даже в прямом смысле через joпу... скажем, ректально вспомнили себе советское - ладно. Думаю же, как форма "произведения развлечения" "Голубое сало" внимания заслуживает. И "Лёд" достоин. Нынче не так уж сложно привязать к себе пару взглядов, засняв на видео, скажем, процесс вылизывания свастики на штукатурке обрыганного подъезда, а если под этот перфоманс еще и глубокодуховную концепцию-манифест накалякать... Глянуть для поржать можно, почему нет. Даже понравиться может.
Вот сборник рассказов "Пир" вызывает интерес уже не так старательно. Некоторые образчики короткой прозы от В.Г. лишь вызывают вопрос: Зачем? (он написал; я прочитал - нужное заплевать); невидимо стоят за целью создания сколь-нибудь весомого.
.
Не вышло у меня обмануть свою фантазию, подготавливая ее: "Вот красивые тома современного российского писателя, имя которого на слуху; это - продукт древнейшего ремесла". Не вышло, а вдруг хотелось бы?
Весело измазанные гарью листы сценария средней пародии?, но не Литература.
К слову, фильмы по сценариям Сорокина мне приглянулись вполне.

Читать нечего. Савка, почему нет хороших писателей? Робко как-то. Литературная критика наша умом прискорбна. А западные слависты — циклопы одноглазые. Да, Савка? И этот единственный глаз — кар-на-ва-лы-за-цыя! Тё такой? Тё такой? Да? И куда мне теперь ложиться? Вот так? А вот так? Ну-ка, давай сюды, мать твою. Пук-пук и до свидания. Давай лизнем друг другу морды, и в дальний путь на долгие года. Obst.

Владимир Сорокин, "Моя трапеза" ("Пир", 2001)

Понравился сорокинский задорный цирк, но младые ногти не соврут - нечитанного и гарантированно более искусного у меня больше, чем времени. Именно поэтому я пока что откажусь от эффектного на поворотах, но недорогого и банально грязного аттракциона.
.
Коллаж "Владимирский" прилагаю.

Cборник рассказов "Пир" Владимира Сорокина – это хрестоматия стилей, приемов и мотивов автора, концептуально объединенная темой еды. В ассортименте представлены и ужасное насилие, и расчлененка, и людоедство, и обильные испражнения, и порнуха, и буквализация языковых метафор в декорациях Российской Империи, СССР, России рубежа тысячелетий и неопределенного будущего.

Скучная книга, мне не понравилась. В "Пире" Сорокин просто повторяет темы, ходы и модели построения образов из предыдущих книг, так что из всего предложенного меню стоит читать разве что "Настю", потому что это единственный повтор лучше оригинала (романа "Роман"), и "Ю", потому что это единственная история с сюжетом и мыслью. Значительная часть остального в сборнике подобна обрезкам, возникшим из-за стилистической инерции после сочинения той или иной ранней, периода накопления авторского капитала, работы. "Concretные" – послед первой части "Голубого сала", "Лошадиный суп" – продолженная версия "Тридцатой любви Марины" на сюжет "Не те отношения" Мамлеева, "Зеркаlо" – сгущенная вариация первой части "Нормы", "Пепел" – сокращенные "Сердца четырех", "Сахарное воскресенье" – приквел к гламурно-советской части "Голубого сала".

Прочее тоже ничего неожиданного не предлагает – и это у автора, известного именно неожиданными (впечатляющими, пугающими, отвращающими) преобразованиями привычных художественных текстов. "Аварон" сочленяет детскую литературу и 1937 год ради сцены с фиолетовым Червем в мавзолее Ленина. "Банкет" утомительно пародирует поваренную книгу несъедобными рецептами. "День русского едока" будто бы отвечает на "Generation П" Пелевина сорокинской версией телевизионной реальности России 90-х, туда же идет "Машина". "Жрать!" – облако тэгов всего предыдущего творчества автора, откуда он черпает стили и декорации для составления текст-салатов из литературной нарезки и порно-копро-како-соуса. Единственная новинка на всю книгу – умильный автопортрет "Моя трапеза", в отличие от всего прочего, ничем не изуродованный и не измазанный (так мы узнали, что хотя бы себя Владимир Георгиевич любит).

В "Пире" Сорокин вновь подтверждает, что он не столько писатель, сколько художник: в подавляющем большинстве случаев он не ставит перед собой цель рассказать историю, так как его интересует создание суггестивных картин. Отсюда знаменитый постулат "Это только буквы на бумаге" – Сорокин уподобляет слова краскам, освобождает их в акте творчества от нормальных человеческих смыслов и уравнивает между собой: ценностной разницы между нежным девичьим сердцем и кучкой кала нет так же, как между розовым и коричневым (а уж что там читатель в этих картинах увидел – это дело читателя, художник-провокатор никакой ответственности за читательские впечатления не несет!). Поэтому в короткой прозе "Пира" сюжет или вовсе отсутствует, или вторичен-третичен, ведь метод Сорокина требует все показывать и ничего не рассказывать, потому что автору рассказывать нечего, а читатели сами себе все додумают и дорасскажут. При этом своим постулатом Сорокин противостоит интерпретациям, делает их принципиально чуждыми его текстам – там, где Уильям Гэсс и Роберт Кувер призывали читателя к сотворчеству, Владимир Георгиевич холодно требует "Мои полотна руками не трогать".

До "Пира" читательский интерес к книгам Владимира Сорокина состоял в наблюдении за тем, какую еще книжную традицию автор препарирует, обессмыслит и начинит отвратительным: дворянскую XIX века, советскую разных эпох, постперестроечную? И как именно, какой конкретно какографии во что добавит? В сборнике же выяснилось, что все варианты перебраны, верхи и низы двух последних столетий российской литературы равномерно обгажены, а больше гадить не на что, остаются лишь самоповторы. В раннем творчестве у автора был только один неудачный роман – "Роман", и потому обновляющая его "Настя" получилась по-настоящему мощным и омерзительным уродованием русской классики (пожалуй, с "Насти" стоит начинать знакомство с Сорокиным, чтобы понять сразу все). Все же остальное, за вычетом поэтичного "Ю", вызвало у меня только скуку.

Зато стало ясно, почему дальше была написана нехарактерная для раннего Сорокина сюжетная и осмысленная "Ледяная трилогия". Автор пытался выбраться из тупика какашечно-расчлененочных аттракционов к чему-то новому.