Маркиза де Сад

Обычно мне не нравится литература на религиозные темы, однако этот рассказ я прочитала с удовольствием. Возможно потому, что фокус смещён, — Мисима пишет скорее о разочаровании, переоценке ценностей и ностальгии. Он подкупил меня своим реализмом, если не сказать цинизмом, — персонажем купца, который не отвёз детей в Святую Землю, и морем, которое так и не расступилось. Устами рассказчика автор отвергает западную цивилизацию и вместе с тем как будто бы сожалеет об этом. Очень тонкий, романтичный рассказ, который погружает в меланхолию.

Пошаговая инструкция "как сделать себе харакири без посторонней помощи, заставить жену на тебя смотреть. а после твоей смерти перерезать себе горло". Молитвенник для всех долбанутых. Никакие Ромео и Джульетта рядом не валялись. Никакого патриотизма не обнаружил. Все это мисимовский культ смерти. Абсолютно любой дикий фанатик готов умереть плевать во имя чего. Лишь бы общество и личные заблуждения утвердили верхотуру поставленной цели. Харакири, конечно, для японца нормальное явление, но написать об этом красочно и в подробностях, да еще и подвести под это основательную базу, мог только Юкио Мисима. В "Спартаке" Джованьоли было еще нечто подобное, но слишком коротко и немного неестественно.

Жена смотрит на корчащегося мужа и думает "нельзя плакать, лицо накрашено". Я отложил книгу и похлопал в ладоши. Тоже самое касалось того, что автор недоволен неопрятностью девушки, которая перед смертью оставляет на полу кровавые следы. Маразм, но смешно. На фоне этого блекнет даже шутка Тэффи о том, что нужно сходить в парикмахерскую, чтобы растрепанной не бежать от красных. Сразу вспомнился фильм о Мисиме, где группа товарищей, готовясь к массовому суициду, расписывается собственной кровью и пользуется одним ножом. Один из них шутит по поводу того, что надеется - никто не болеет нехорошими заболеваниями. Есть старая такая черная шутка о приговоренных к смерти, что им "мажут зеленкой лоб". Потому что пуля - она нестерильная. В особом отношении к смерти и заключается основное японское сумасшествие. Достаточно вспомнить, что в 1945 году у них самолетов было в 3 раза меньше, чем желающих стать камикадзе. В данном произведении это больше выглядит дикостью, ибо герои искренне верят в жизнь после смерти.

Вообще, весь этот "Патриотизм" является некоей формой готического фетишизма. Что-то глубинное, по-настоящему темное захватывает и заставляет вчитываться с особым интересом. Завораживающе не отпускает. До самого конца. До конца всего. Аминъ.

Эта грустная мысль героини пьесы, напомнила мне схожую мысль, высказанную поэтом Серебряного века, Георгием Ивáновым: этот грустный мир словно бы создан каким-то Достоевским.
Забавно, что Тургенев называл Достоевского — русским де Садом..
С этим миром и правда, что-то не так. Он вполне мог бы сказать о себе строчкой Есенина из поэмы «Чёрный человек» — Друг мой, я очень и очень болен...
Боже, каким прекрасным был бы мир, созданный… Пушкиным, Перси Шелли, Тургеневым!

Иной раз посмотришь на мир.. он словно Франкенштейн: вот это от Андрея Платонова, это от де Сада, это от Воннегута, этот вечерний трепет сирени на ветру, от Тургенева.
Славно звучит, да? Почти как...Евангелие от Тургенева, Де Сада..
Есть такой нежный трепет утренней травы в степи, в мурашках росы, что хочется упасть молитвенно на колени и прильнуть к ней губами, и заплакать, что-то жарко шепча..
А порой, идёшь с любимой по парку вечернему и завернёшь в некое девственное местечко с одинокой голубой лавочкой, похожей на падшего голого ангела, лежащего на боку.
Синичка сидит на краю лавочки и поёт, и тени клёна шелестят на лавочке, как бы лаская её, и фонарь стоит над этим всем, как падшая звезда, остановившаяся в паре метров от земли.. боже, какой вселенский разврат ощущается в этом всём!
И в этих порочных тенях клёна, лиловом прибое сирени и особенно.. в этой развратной синичке.

А ты идёшь с девушкой (прекрасной, как сон на заре: изумительные глаза, цвета крыла ласточки..) и сгораешь со стыда, словно она видит самые твои развратные, тёмные мысли, и что безумней всего, касается их!

- Прелестная сирень, правда, Саш? Похоже на сердце твоё на ветру..
Потрогай. Такая ранимая.. как у Тургенева в романах.
У Тургенева сирень, это некий род ангелов, оберегающих влюблённых.
А какой клён! Ты только посмотри! А под ним, опята, они совсем как.. птенцы в гнёздышке.

- Тебе.. правда, нравится тут? Ты не шутишь? И синичка нравится?

- Синичка особенно! Ты почему улыбаешься?

- Это всё создал.. написал, я. Для тебя. И чуточку, Тургенев.

Интересно, а хоть что-то в этом грустном мире, создано богом?
Как там у Гёте?

Не-а. Повсюду шевелится де Сад. И в наших душах и в природе милой, в искусстве, в науке и религиях, демократиях..
А бог? где же бог? Не знаю.. быть может есть где-то в мире какая-нибудь кроткая травинка, сияющая в темноте.
Она ночью поднимает своё личико света к звёздам и шепчет в слезах: боже, боже.. где это я? Что это за ад? За что, боже? Тут страшно и холодно! Тут вечные войны, тут распинается Христос каждый день под сытый смех людей!

Иной раз любимая спит в постели, или читает что-то на диване, мило подогнув ножку под попу, с изяществом кошки.
А я смотрю на неё как-то.. нежным шёпотом, и думаю: тебя небо создало, или ангелы.
И хочется мне тогда поцеловать у неё, спящей, сосочек на груди, похожий на цветок сирени, только расцветший после тёплой ночи, или смуглую ножку, таинственно выглядывающую с улыбчивым изяществом хвостика из под попы.
И вот дальше.. с любимой происходят превращения, какие не снились и Кафке: в ней нежно проступают черты Тургенева, Достоевского, Цветаевой и… де Сада, и постель под нами превращается в смятое, лазурное крыло, которое я постелил для любимой.
И на груди моей и спине, проступают, как на фотографии, красные полосы, как от кнута.. её страсти, когда мы ссоримся.
И у неё те же полосы на груди и плечах, и постель наша становится алой, словно за окном, разом взошли 4 огромных луны.
Маркиза моя..

Художники Кватроченто любили на своих картинах, где-нибудь в уголке, изобразить себя.
Словно ангелы, они присутствовали и на распятии Христа, беседовали с Платоном в саду..
Караваджо, прелестно изобразил себя в виде отрубленной головы Голиафа, в руке Давида.
Мисима, в своей пьесе, быть может изобразил свой лучший портрет, и, что любопытно.. это не просто изображение себя в виде де Сада, всё намного интересней, метафизичней: два его лика проступают, как два крыла, в образах кроткой жены де Сада — Рене, и развратной крёстной Рене — графини Сан-Фон (чуткий и.. чуточку развратный в эстетическом плане, читатель, подметит с улыбкой дивную, жаркую рифму образности, перехода фамилии де Сад, в — Сан-Фон: Сан — святость. Не свет во тьме, а тёмный свет. Было время, когда меня любимая нежно называла: де Саш).
Но эти крылья женственности растут из просиявшего — как в конце Мастера и Маргариты, где преобразились и зверь=Бегемот, и прочая свита Воланда, — образа де Сада.

И что с того, что этого просиявшего образа де Сада, быть может и нет, и он расцвёл лишь в сердце измученной женщины?
Может и красоты нет в тех подсолнухах, которые писал Ван Гог и мимо которых проходили люди, пока они росли, может и бога в мире нет, но мир мучается тоской по нём и каждая травинка, стих, губы влюблённых, и крик сумасшедшего в ночи, вопиют и молят о нём.
Быть может и мира.. тоже, нет. А в сердце женщины — есть всё. И даже чуть больше.
Может в этом и тайна сердца женщины?
Одна из героинь пьесы говорит: де Сад — это я.
Знакомая тональность, да?

Если не ошибаюсь, до этого только Флобер так говорил (о нет, не о де Саде!) — о Мадам Бовари.
И.. быть может, Толстой, о Каренине, в бреду, ночью.. ворочаясь в постели: Софья Андреевна приподнимается на локоток в постели и изумлённо смотрит на Льва Николаевича и с улыбкой шепчет: милый.. пусть лучше бредит о вымышленных женщинах в ночи, чем о настоящих..
Заметьте, как там и там, мужское начало тянется к женскому, словно желая примкнуть к нему.
О! Тут и грамма нет этих современных гендерных бредней, и даже бисексуальность Мисимы (и обвинения Софьи Андреевны, Толстого, в пед..растии, и Флоберовская ирония по этому поводу в дневнике — не про Толстого, про себя), она не о банальном и во многом, пошлом в своей надуманности выборе: кто же я?
Кто–кто.. человек. Ещё бы у души стали пол искать, с линеечкой и фонариком.
Тут скорее метафизическое понятие вечно-женственного, словно оно — большая часть человека, мира вообще: и звёзды, стихи, поцелуи под луной и самая луна, творятся именно вечно-женственным, а мужское — лишь малая, мимолётная и трепетная часть всего этого.

Мисима словно дерзнул выровнять эти лунные фазы мужского и женского, а проще говоря, дерзнул без прикрас взглянуть на инфернальный, вечный дуализм природы человека и мира.
Согласитесь, довольно опасно по-детски разделять мир на ад и рай, на душу и тело, на тьму и свет.
Кто хоть раз любил, знает, что в таинстве любовных ласк, мы нежно теряем ощущение души и тела: душа обнимает тело, и мы толком уже не знаем, где душа, а где тело: порой душа мерцает лёгким созвездием мурашек на смуглом плече, а слово прозрачно трепещет на кончиках пальцев, что-то шепчущих на груди и смуглых (!!) бёдрах любимого человека.
Слово пытается перейти в тело, тело — стать снова — словом.

Представьте себе, что мы, в своей гордыне или невежестве или в сладострастии добродетели, решили разделить мир на чёрное и белое, на бога и дьявола, человека — на душу и тело.
Кто мы в таком случае? Порочный де Сад, или его кроткая жена?
И то и то. Мы насилуем своё представление о мире, и самый мир, потворствуя нелюбви в мире, исхлёстанного, как кнутом алых гроз — войнами, ненавистью, равнодушием и самым страшным пороком — горделивой сытостью добродетели.
То, что единым духовным кровотоком текло и Там и Там, мы рассекаем, возводим замятинский хрустальный купол добродетели и морали (теплица), науки, демократии.. не важно, и.. с упоением, в сладостной иллюзии безопасности, отрицаем то, что не видим: бога, вечность, любовь..

Всё, что хорошо и светло — присваиваем «своему миру» — себе. А другое,.. словно отверженные, падшие ангелы, одичавшие, скитаются за пределами «купола», вместе с падшей природой, заросшей звёздами и печалью.
Надо ли объяснять, что природа человека и мира остались едиными?
И если человек движется в мире, то вместе с ним волочится по грязной земле и терниям, и его тёмные крылья, по Ту сторону «купола».
По сути, от начала мира, человек только и занимался до развратом духовным и телесным: будь это необузданное язычество, с его попыткой войти в телом — в душу, целиком, будь это религия, с её жгучим и ярким кнутом, хлещущим смуглые, нежные тела нимф и самой природы, рассекая кожу на них до крови.
Или это демократия, революция и наука, искусство даже, со своими кнутами и сладострастием изувеченной истины и красоты. Да и почему так притягателен разврат? Он томится нарушить законы, рассечь истомлённую плоть и словно сбросить её, как ненужную одежду, к обнажённой и смуглой душе любимого человека.
Другое дело, что и Ницше и де Сад и многие другие, заигрываются и теряют себя, и с телом, блаженно падающим к душе любимого, падает и человечность: инфернальное обнажение, до расчеловечивания, до бессмертия и дальше — до ничто.
Про обычный разврат, все эти 50 оттенков серого, и говорить нечего. Большинство просто играют в «де Сада», как дети, в новую и освежающую игру, и довольно пошло играют, подражательно, словно слепые тени, забывшие о настоящем истоке разврата и его цели (в самом слове — разврат, сокрыты некие сияющие и запретные врата.. давно заросшие скукой и дикими травами).

Мисима, как акробат у бездны, стоит на руках и идёт по краю, с улыбкой на устах, и его изогнутые ноги — похожи на рожки: он играет с огнём и читателя вовлекает в эту игру: да, читая пьесу, нужно самому пройтись на руках.
Я прошёлся и сломал палец.. правда, ещё до чтения пьесы. Любовная рана: купидон наказал, выстрелив мне в руку стрелой… хорошо что в левую. И так без любимой тяжело очень.
Де Сада в пьесе — нет. Он — безмолвие холодного мерцания звёзд.
Де Сад в пьесе, в этом смысле.. похож на бога: де Сад у всех на устах, он в трепете ночной листвы, в взошедшей алой луне, в шелесте голубиных крыльев на площади в Венеции, он на устах монашек и последней шлюхи.
Мир словно сочится де Садом, как небо — алым потом звёзд, словно мир о чём-то молится на коленях, словно что-то страшное должно случиться с миром (случилось?).

Всё просто как жизнь: есть благочестивая жена де Сада, и есть де Сад, в тюрьме, за свои грехи.
Чтобы вы сделали, узнав, что ваш любимый — чудовище, хлещущий кнутами женщин до крови, лакающий кровь с дрожащих тел своих жертв?
Ужаснулись бы? Отреклись? Или.. подобно Маркизе де Сад, попытались понять любимого? А может и себя..
Кто знает? Может и в нас томится чудовище, а мы и не подозреваем?
Может этот мир — сам, чудовище и создан для чудовищ, потому им тут так уютно, как дома, а любовь и добро — слово в изгнании на далёкой планете.
У маркизы есть своя логика, страшная, чудовищная логика.. любви: если любимый — чудовище, может он с этим борется? Это мучает его?
Он ведь такой нежный… когда выпустит зверя «пастись» и ночные улицы закипают криками терзаемых женщин и рвётся нежная кожа на них, как небо, в конце времён, испещрённая следами кнута, словно грозами алыми.

Может де Сад просто томится по нездешнему, божественному, но не может пробиться к нему, как цветок порой не может пробиться к свету из под асфальта?
Соблазнительная и.. опасная мысль: де Сад — мученик любви, истины.
Ах.. и Гитлер мученик тогда, и многие насильники, маньяки, и просто подлецы.
Помните как Иешуа в МиМ говорил: нет злых людей, все люди добрые..
Чудесная мысль. За неё я мог бы умереть. Беда в том, что мы живём в безумном мире, где рядом с этой истиной, живут и другие истины, как 6 и 7 измерение, и если зациклиться на одной из истин - человека и мир можно потерять, или снять с них ответственность за многое, оправдать любой ад.
В любом человеке заключён ангел и он мучается порой, а мы и не ведаем этого..
Господи.. от бессилия творить добро на земле, порой хочется умереть.
Как хочется порой взять в широкие и сияющие объятия крыльев какого-нибудь мерзавца политического, или ещё кого-то, кого все ненавидят… и перенести его на далёкую планету.
И там побыть с ним в ласке и любви, много лет. Иногда, чтобы в человеке пробудился вновь ангел, нужно 100, 200 лет: такая космическая тьма в нём.
Но где мне взять крылья, планету эту и 200 лет? Что.. я скажу любимой своей? Где я был? С кем? С американским президентом? С де Садом? Калигулой? Не поверит… я уже пробовал.

Камю ещё, с энтузиазмом ребёнка, ступил на эту тёмную дорожу Мисимы, в пьесе «Калигула», представив его романтиком, который спал с сестрой и пытался дотянуться до луны.
Меня всегда изумляли такие люди..
Камю, милый.. ты ведь о себе писал, а не о Калигуле.
Если бы реальный Калигула со скучающей улыбкой рассёк живот вашей беременной жене, просто чтобы удостовериться, есть ребёнок или нет, вы бы написали эту пьесу о Калигуле-романтике?
А эти придурковатые поклонники де Сада, боже!
Ну кто в здравом уме может восхищаться свободолюбием де Сада, его пороками?
Решили поиграть «во взрослых»? В чистую свободу?
Де Сад тут причём? Более закомплексованного и несвободного человека, трудно представить: совершенный солипсизм мысли и наслаждения, сведённых до атеизма и скуки и попыток бегства от неё… не на шаг, буквально, не отпуская атеизм и связывая его с развратом, насилуя уже не столько других людей, сколько своё бессмертное существо и небо в себе, ангела в себе.
В смысле того, что апокалипсис, живущий в каждом из нас, как и ангел, де Сад реально хорош: к этому ведут многие «демократии», не ведая того, многие порывы людей, вроде бы свободные.. но без бога и любви — ведущие в ад.

Что забавно, в пьесе, разврат де Сада выведен, вполне логично, ползающим, пришибленным, скучным, а вот.. отражение этого разврата в женском сердечке его жены.. выглядит невесомым, сияющим.
И это ещё более искушает, чем сам де Сад.
Взять хотя бы гомосексуальные наклонности Мисимы: современный либерализм, ринется к нему как к родному, обнимет и оправдает любой ад, на пути к этому, смену не то что пола, но и тайно, пока ещё исподтишка — подмену человечности и вечности в человеке, чем то другим, более осязаемым, раз и навсегда преклонившись перед глупой вещественностью, превратив вечность — в вещность: душу, честь, чувство Родины, совесть, бога, ощущение пола, красоту — нельзя ведь потрогать, а вот так.. исподтишка, в тёмном подвальчике, как де Сад, кнутиком по спине — и ощутишь теплоту крови, если не можешь уже ощущать теплоту человеческой души, тихо, исподтишка, сменишь у человека пол, и вечная красота ощущения пола, как вечного Эроса, который как бог — везде и нигде, болезненно сузится лишь до телесной его фиксации, бесконечно уязвимой, израненной.
Тоже, своего рода, кнутик, рассекающих кожу существования мужского и женского.
А Мисима так чудесно в пьесе.. становится то мужчиной, то женщиной, с грацией Доктора Джекила и мистера Хайда.

Так что, в пьесе, как раз показана метафизика нормальной гомосексуальности.
Но вместе с тем, Мисима выводит и образ расчеловечивания, распад вечного состава человека — на атомы: распад мужского и женского, распад чести, совести, чувства прекрасного, чувства Родины и бога.
Но почему это так.. искусительно отражается в женском сердечке?
Словно сорвав все покровы эти.. просияет что-то заветное, вечное, по чему тайно томимся мы все.
И как тайный образ у Мисимы — образ подмены, как чуть ли не основы мира: а есть ли бог, душа, прекрасное вообще?
Есть ли.. человек?
Развратная графиня, ночью, а-ля пушкинская «барышня-крестьянка», переодевается в проститутку и идёт к морякам в порт.
Начинается революция и её случайно убивают в толпе и делают из неё мученицу — образ свободы, той самой, что на картине на баррикадах с обнажённой грудью.
А на деле.. утром, пригляделись — грим сошёл, обнажив старое и поблекшее тело, лицо, обнажив всё как есть.
Может желание Маркизы де Сад и многих из нас, сорвать последнюю маску с мира и души — это тайная жажда самоубийства, потому что знаем, что Там — ничего нет и всё ложно?
Или наоборот.. Там, как раз, что-то есть, но словно цветок тишины, ему не дают прорасти в нашем жестоком мире, полном глупых слов.

Мисима прелестно обыграл это в пьесе: мол, для де Сада, всё в этом мире — любовь, совесть, бог, пол — это всё такая же грязная осенняя вода, но, замерзая, она превращается в прекрасный, звёздчатый лёд: де Саду доставляло удовольствие мчаться на апокалиптическом коне, разбивая лёд мостовой, возвращая её в прежнее, «настоящее» состояние — в грязь.: всё смешать в черноте и безмолвии — бога, любовь, гниль, искусство, смерть, пол..
В этом плане де Сад бы улыбнулся сегодняшним 50 оттенкам гендеров: изувеченный и исхлёстанный до крови, Эрос и пол, с треснувшей кожей души от кнута и скальпеля.
Мрачно улыбнулся бы он и тем политическим де Садам, которые в кровь и мясо терзают невинные страны, и им тайно помогают молчанием и сладострастной покорностью другие трусливые страны, лишь потому — что в душе уже пусто всё и нет бога давно. Да и как не послужить «хозяину», с кнутом, если он, как Инквизитор Достоевского, даровал другим странам демократический идеал «сытости и зрелищ», свободу от боли совести, и бог в сердце, зарос жирком?

В пьесе есть скрытый водяной знак, гениальный: метафизическая и мрачная тема беременности.
Маркиза и Де Сад женаты 9 лет.
Революция в конце пьесы, длится 9 месяцев…
Ощущение, что самый мир, пространство пьесы, вот-вот кем-то разродится в муке и крике.
Но кем? Чем? Богом? Дьяволом?
Тенями этой «беременности» дивно испещрено всё пространство пьесы, в которой каждый так или иначе — беременен или мучается «родами» - что есть де Сад, томящийся в тюрьме, словно в тёмном чреве, как не зародыш человека?
И не случайно одна из героинь пьесы обмолвилась о нём.. как о выкидыше бога.
Страшный символ. Инфернальный.

К нему был близок Андрей Платонов в своей пьесе «Дураки на периферии».
В этой пьесе, маленький Христос в колыбели, умер от голода и одиночества, пока «взрослые» играли в жизнь и бога, толком не веря ни в то, ни в другое.
В этом смысле начало пьесы Мисимы, при всей своей озорной забавности — инфернально до предела (если видеть сквозь символы, срывая их, как одежду с возлюбленной).
Но в наше время и такие читатели редки и на них смотрят как на развратников..
Дело в том, что матушка Маркизы де Сад, пригласила к себе двух женщин, дабы решить «проблему» де Сада: богобоязненную баронессу, и развратную графиню.

Пока они ждали возле ворот замка, графиня рассказывала с улыбкой грязные подробности жизни де Сада.
Баронесса прикрывала свои ушки.. но не сильно, слушая как-то шёпотом (?) со сладострастием.
Знакомо, правда?
Хоть через замочную скважинку осязания, да подсмотреть на полыхающий космос страстей и даже убийств!
Разумеется, осуждая это всё, но.. продолжая сладострастно слушать, впускать всю эту манящую тьму, всё дальше в тёмные закоулочки сердца, медленно, глубоко.. с почти невесомым ощущением свободы: совесть то заземлена и утолена, как «чудовище», чувством того, что ты это всё осуждаешь.
Ах, совесть осталось где-то позади, за тысячу световых лет за твоими плечами.. и ты летишь, летишь в манящую и сияющую тьму..

Замечали, с каким де-садовским сладострастием, многие из нас обрушивают плёточку своей совести, осуждения, на самые разные и невинные вещи в мире и в душе, даже своей, не то что чужой?
Ох, как трепетно рвётся заалевшая кожа иных чувств, мыслей, истин невинных и девственных, истин чуть чумазых, голодных, бездомных.. истин, вынужденных ради жизни, подрабатывать «шлюхами».
А мы то чистенькие! Да? Нам ведь нравится ощущать себя чистенькими..
Или мнимо «грязненькими», и в сексе и не только, получая фантомные кнутики ложного наказания.
Так вот, эта милая сценка между графиней и баронессой.. глубоко развратна и метафизична, и во многом перекликается с эротической и богохульной поэмой юного Пушкина — Гаврилиада.
Известно, что в иных католических монастырях, монахини ходят с платочками, прикрывающих уши: они верят, что Мария зачала от ангела, через уши и Слово божие. А слова бывают разными. Словами можно и.. изнасиловать.

А тут, возле врат Маркиза де Сада, словно возле райских или адских врат, не ангел, а инфернальница, графиня, фактически насилует доверчивое, заалевшее ушко баронессы.
Но кого она может зачать? А кого зачала жена де Сада?
Не случайно она обмолвилась в конце (до этого она кротко переносила зверство де Сада, верила в его скрытый свет), что посланный ей де Садом из тюрьмы.. развратный роман, пошатнул в ней всё: и бога, и мир и человека.
И ладно бы, де Сад, где-то в парижском подвале, истязает проститутку кнутом, иным это даже нравится.
Но роман.. это уже другое.
Искусство — эхо слова божьего на земле: оно может искусить, воскресить и.. изнасиловать тысячи невинных душ.
Быть может.. любовь, и правда, чудовище, раз может мириться со зверствами любимого, оправдывая застенки ада..  а рай то чистенький и светлый! Может потому и чистенький… до омерзения. Рай сытых.
Любовь, шедшая по пути сострадания.. стала чудовищем? Маркизой де Сад?
И теперь от неё одной зависит этот мир: в её сердце, последняя битва ангелов и демонов.

p.s.
У меня есть тайна.
Когда-то давно, у меня был тёмный, инфернальный период в жизни и меня вынесло, как при кораблекрушении, на таинственный и мрачный остров: в одно странное общество. Закрытое.
В одном домике, на окраине ночи, происходили мрачнейшие оргии, чисто де-садовские.
Некоторые развратные вещи, я придумал сам, к улыбчивому удивлению одной «маркизы», с глазами, цвета крыла ласточки: такого не было даже в романах де Сада.
Это был маленький островок апокалипсиса и свободной любви, где между мужчиной и женщиной, не было никакой разницы, где.. за тонкой кожей, трепещущей наслаждением и болью.. полыхал целый космос, стоило эту кожу чуть повредить.
По сути, я ощущал себя «нежным шпионом» в этом клубе де Сада: так Маркиза в пьесе Мисимы мечтала хоть разок оказаться в подвальчике мужа своего, хоть глазком увидеть, что там творится.. хоть мотыльком туда залететь на минутку.

Мне открылось много чего интересного, чему не научат в книгах по философии.
Я видел, в какую пустоту срываются души и тела, и от какой пустоты в себе, они бегут, бедные.. срываются почти в космическое и холодное безмолвие, где нет ни мужчины, ни женщины, ни совести, ни бога, ни чувства прекрасного..
А на начальной степени, когда заря разврата обнимала души и тела, окрашивая их в трепетный пурпур.. это казалось чудом, словно на миг сбылись евангельские слова: и не будет там больше ни еврея, ни эллина…
Но всё сводилось к одному — к ничто.
Вот где идеал той самой свободы, космополитизма и современной шизофрении полов: развеять всё на атомы и слиться с чёрной пустотой.

Ах.. в том клубе, я творил многое, и со мной делали многое, «что и не снилось мудрецам», как сказал бы Горацио (а может как раз это и снится мудрецам).
Но я это делал как ребёнок, мотылёк, случайно залетевший в тёмный подвал с монстрами.
Но там я понял, что в каждом из нас есть монстр, и его не нужно стегать кнутом и запирать в клетку морали, чтобы он и дальше сходил с ума и изрывал себе тело об острые прутья.
Нужно к нему отнестись как к раненому и беззащитному зверю…
А ещё я там понял одну забавную вещь. Это как волшебные очки: я научился даже к самому чудовищному в жизни и в людях, относиться с кротким пониманием.
Видеть в самом тёмном и мерзком на первый взгляд.. пылинки звёзд.
Это действительно забавно, выйти из тёмного подвальчика, отвыкнув от света, но сохранив его в душе, и заметить с улыбкой, как вроде бы высокоморальные люди, демократичные и сытые страны, не ведая того, на уровне слов, чувств и дел, являются.. преданными поклонниками де Сада.
В пьесе Мисимы есть забавный момент: развратная графиня говорит на ушко набожной баронессе, об одной странной вещи, которую делал де Сад с одной крестьяночкой.. и та вскрикивает в ужасе.
Намекала графиня на анальный секс. Но он не был произнесён, словно имя «Волан-де-морт» в мире морали.
В мире морали много таких запретных имён «чудовищ». И тем забавнее видеть, как на уровне чувств, самые образованные и моральные люди, порой, прямо на публике, не стесняясь, занимаются по сути, мастурбацией: например, не зная толком человека, но лишь краешек его поступка, спешат навешать на него мрачный и «умный» ярлык, ублажая что-то в своей душе в это время: им плевать на самого человека.
Иной раз посреди улицы, или уютной интеллектуальной беседы.. с виду приличная девушка и парень, начнут на уровне слов такое вытворять во время ссоры...что я краснею и робко улыбаюсь, и.. продолжаю смотреть на этот милый содом, тихо затягиваясь сигареткой в углу.
Что все эти манящие тайны разврата, ворохи истин, сияющие открытия науки, перед одним нежным словом — люблю? Ничто…
По сути, в мире есть лишь один разврат — равнодушие, нелюбовь. А всё остальное — игры мотыльков в ночи у одинокого фонаря.
Боже мой.. я бы все сокровища мира сейчас отдал, все тайны вселенной, просто чтобы снова.. поцеловать милый, смуглый носик любимой моей, с которой я в ссоре.
Это был бы для меня самый блаженный и немыслимый разврат.

p.p.s.

Две пьесы, которые просто меняют сознание и отражают отношение японца к довольно таки популярным темам. В этой книге я по другому взглянула на судьбу Маркиза де Сада, и пересмотрела свои взгляды на личность Адольфа Гитлера.

Мне понравилось то, как необычно пишет Мисима. Для меня он не новый автор. Я прочитала три его книги и все оставались глубокий след во мне. Особенно мне понравились книги «Золотой храм» и «Шум прибоя». Мисима умеет создавать что-то настолько необычное, что просто удивляешься тому, как вообще можно так смотреть на вещи.

В книгах Мисимы мы видим, какую-то крайность и вообще как герои ходят по краю бездны, при этом надеясь на что-то лучшее, чем есть.

Особенно хорошо показывает пьеса «Маркиза де Сад» французскую эпоху, их нравы и отношения к друг другу. Здесь мы видим крайнюю жестокость, но в тоже время автор явно хочет дать понять, что за личностью де Сада кроется зверь в плоти.

Пьеса про Гитлера мне плохо запомнилась, но хорошо показаны неприятные личности, окружающие Гитлера, и какие козни они проводили по отношению к друг другу.

В общем, книга хороша, но особенно ее не полюбила. Напомню, что оценку 5 ставлю только тем книгам, которые мне очень сильно понравились.

Это история о запретной любви святого старца и императорской наложницы. Казалось бы, что может быть между ними общего? Оказывается, что оба они, по-своему, никогда не знали любви - он отрёкся от плотских страстей добровольно, она же "грезила о такой любви, какой еще не видывал мир". И оба они, по-своему, религиозны - он удалился от суеты бренного мира в поисках душевного покоя, она же пришла к Учению, пресытившись роскошью и распущенностью дворцовой жизни. Совершенством своей красоты она затмила для него райские кущи, а в сиянии его добродетели ей мерещился мрак Преисподней.

Но так ли греховна столь неожиданно возникшая между ними связь? Не только путь отречения ведёт в страну Чистой Земли, но и путь любви.

Довольно неожиданный для меня рассказ - напомнивший скорее переложения религиозных притч Рюноскэ Акутагава. Автора здесь выдаёт упор на "психологическое содержание" истории - в борьбе религии и страсти чувства двух героев обостряются до предела, обнажая самые тёмные, потаённые уголки их душ. И всё-таки для Мисимы такой сюжет слишком целомудрен и потому - слабоват.

"Нет-нет-нет-нет! Только не это..." - пронеслось у меня в голове, когда трагические события новеллы начали неумолимо приближаться. По ощущениям это было сравнимо с тем, когда я впервые встала на коньки и сломя голову понеслась вперёд, не имея ни малейшего понятия, как тормозить. Разумом понимаешь, что это непременно произойдёт – падение на лёд столь же неизбежно, как и то, что сюжет разобьёт мне сердце, – но судорожно цепляешься за надежду, за любые слова, которые ещё могут всё изменить или хотя бы смягчить боль. Смерть действительно случится - недаром ведь новелла так называется, – вопрос когда и как. Даже нет. Вопрос – кого она коснётся...

Самое сложное заключалось в том, что хотелось облегчить душу и дать выход эмоциям, ткнув уже наконец в кого-то пальцем со словами "это она во всём виновата!" - но здесь невозможно кого-либо винить. Ясуэ? Но она не должна была оказаться на пляже одна с тремя маленькими детьми, тем более не родными. Томоко? Да, она осталась поспать в гостинице, - и в силу засевших на подкорке нашего мозга установок мы спешим обвинить её в беспечности и лени: "тоже мне мамаша". А почему нет? А если бы она была у врача или на работе, наше отношение бы к ней изменилось? Готова спорить, что да. Конечно, – ведь так бы она была занята чем-то действительно важным, а не дрыхла бы себе спокойненько, пока на пляже разворачивалась страшная трагедия. И откуда у нас (и в первую очередь у самих матерей) такое пренебрежительное отношение к собственному отдыху? Это, конечно, совершенно не означает, что дети должны оставаться без присмотра - здесь же малыши и не были предоставлены самим себе, хотя пляж был, пожалуй, не самой лучшей идеей. В общем, на протяжении всей новеллы у меня ни разу не промелькнула мысль упрекнуть Томоко в том, что она осталась дома.

Однако Мисима так и не убедил меня в том, что за целых 4 часа, пока золовку пытались вернуть к жизни, мать не задалась вопросом, где же её дети. Ну не верю я в этот его «психологический водоворот». Хотя, всполошись она раньше, – что бы это изменило в сюжете? Ровным счетом ничего, но осадочек остался.

В остальном, автор для меня превзошёл самого себя. И если «Золотой храм» с лёгкой руки Б. Акунина именуют «эстетическим манифестом Мисимы», то эта новелла – манифест чувств. С какой-то сверхчеловеческой отстранённостью автор вскрывает души людей в момент наибольшей искренности, на пике отчаяния, – и обнажает всю палитру истинных чувств: злость, обида, ненависть, отрицание, тщеславие, скованность, показное безразличие, самотерзание, жалость к себе, мнительность, зависть, желание зла другим, – которые спустя некоторое время сменятся смирением, умиротворенностью, забвением и, наконец, освобождением.

Новелла повествует не о смерти, но о жизни после. Трагедия на пляже осталась позади — и всё возвращается на круги своя. Повесть будто соткана из множества разноцветных лоскутов — эпизод в поезде, с фонтанчиком, с заштопанным трико, вся линия с Кацуо... И очень сильный, жизнеутверждающий посыл под конец — признаться, я даже не ожидала. Однако сама концовка вновь заставила моё сердце сжаться в нехорошем предчувствии…

Вот оно! Недавно я поймала себя на мысли, что с начала моего активного знакомства с азиатскими авторами, мне ещё ни разу не встретилось такое произведение, чтобы потрясло, чтобы аж дух захватывало, которое бы я могла рекомендовать без оговорки о специфичности восточной литературы – и вот оно!! Истинная классика вне времени и пространства, эта пронзительная история, разбившая вдребезги моё материнское сердце, – бриллиант чистой воды.

Браво, Юкио Мисима, я снимаю шляпу перед Вашим талантом – Вам удалось продержать меня в таком эмоциональном напряжении на протяжении всего чтения, которого я не припомню уже очень давно. Вот как я затаила дыхание на самой первой сцене , где «тут, правда, неровное дно и слишком большие волны», так и просидела до самой последней строчки, жадно листая страницы, – благо, новелла весьма лаконична. Настоятельно рекомендую к прочтению – в особенности тем, кто ещё сомневается или, подобно мне, только начинает своё знакомство с литературой Страны Восходящего Солнца.

Вот это одна из тех книг, читая которую у меня возникает комплекс неполноценности. Чувствую, что написано замечательно, понимаю, что автор провоцирует нас, пытается донести нам какие то великие мысли, но все это как то крутиться вокруг да около меня, но в самое сердце, так сказать, не пронзает, ну никак.
В пьесе Юкио Мисима - Маркиза де Сад речь идёт о жене и семье скандального Маркиза. Мы узнаем о его сексуальных пристрастиях от его жены и его любовницы, по совместительству сестры жены (улавливаете, да связь?). И вот любовь через физические страдания, добродетель из под плетки, Я/Мы маркиз де Сад, нуууу высоко, мне не дотянуться. Хотя конечно можно рассуждать о принятие человека со всеми его грехами и пороками, можно поговорить о высшей добродетели опять же через физические страдания и показной искусственной добродетели. Но вот только зачем оно мне?
Пьеса Юкио Мисима - Мой друг Гитлер понравилась больше, ну как, просто наверное сама тема ближе и понятнее, чем проблемы взбаламутившейся французской аристократии. Название провокационное, конечно, но это был бы не Мисима, если бы назвал ее по другому. Наверное, этим он в первую очередь и прославился. Герои пьесы Гитлер и его старые друзья. Очень интересно проследить как она сначала былые дни вспоминают, а потом оказываются предателями рейха.
Я думаю это такие пьесы, которые интереснее будет наблюдать их на сцене, посмотреть как бы тот или иной режиссёр интерпретировал бы их. Хотя все же Мой друг Гитлер, она какая то уж очень не по Мисимовски реалистична, нет там какой то загадки, кроме названия, которое может ввести в заблуждение.

Я хочу стать матерью. Долго выбирал - аппендицит или все же кесарево сечение. Наконец, решил, что кесарево надежнее. А как еще сделать себе харакири? Где гарантия, что когда вскроешь собственный живот, его успеют потом зашить?

Убить собственного ребенка всегда нелегко. Дело даже не в том, что со временем это становится все сложнее и сложнее, ребенок растет, обрастает связями, начинает тверже скрести подметками о придорожный асфальт. Вот он, у тебя в руках, небольшой сверток, который ты несешь от дверей роддома, где его только что тебе вручила искусственно улыбающаяся девка в белом халате. Тебе достаточно лишь один раз очень естественно споткнуться и уронить этот живой сгусток нового человечка на твердые камни мостовой. Ноги тебе отказали и вот он летит, очень-очень долго, головою вниз, мягкие кости кости черепа размазаны по асфальту, все кончено. Это был твой единственный шанс, ты им воспользовался. Дальше бы, согласно семейным правилам и традициям, твое участие в формировании новой особи женского пола было бы весьма условным. Даже если ее, как в стародавние времена, не забирают навсегда на женскую половину дома, она все равно там. Тебя нет, ты на работе, служишь ей уже заранее, будешь служить всегда, тебя и сегодня-то отпустили со скрипом на два часа. У тебя взяли генетический материал, а дальше знай трудись на ее маму.

- Зачем ты убил нашего ребенка? - спрашивает она. Не подумайте, что в ней вдруг проснулась мисс Марпл, это она только хочет увидеть чувство вины на твоем лице. Если бы она действительно сделала такой вывод, то ее можно бы было похвалить как набравшую определенное количество очков в какой-нибудь компьютерной игре. Она думает, что сможет что-то понять, и, что самое главное, - тебе зачем-то нужно ей что-то объяснять. Что можно объяснить, например, овце, если она только овца, обыкновенная, из стада, одна из многих, таких же овец. Как и ее мама-прародительница, годится исключительно для стрижки в дорогом салоне красоты. Эта лживая фраза "нашего ребенка", не ты ли собиралась его вырастить исключительно для себя, чтобы иметь кого-то всегда в подчинении, чтобы захоронить навеки в ней все свои неосуществленные надежды, чтобы найти себе оправдание в глазах всего стада. Слышите, они блеют уже, но их звуков "бэ" и "мэ" не слышно. Дело привычки.

- Зачем ты доверила ребенка этому дебилу? - кричит ее мама.

• Ты сама сказала, что так нужно, что традиция, - уже устало отвечает та.
• Да мало ли что я сказала?

Как правило, я не советую начинать знакомство с рассказов и новелл, если у автора есть более крупная проза. На мой скромный взгляд, эти форматы недостаточно объёмны и показательны, чтобы позволить сформировать своё представление о творческом стиле писателя. Но на то они и правила, чтобы их нарушать :) И в данном случае я вполне осознанно допускаю такое исключение. Всё-таки Мисима - автор весьма своеобразный, и его мрачная эстетика придётся по вкусу далеко не всем. Поэтому данная новелла - это такой экспресс-тест на любителя, который поможет определиться в своих симпатиях и понять, стоит ли браться за более серьёзные произведения автора. (Хотя данный текст уже серьёзней некуда, и в целом я стараюсь придерживаться принципа не судить по одному произведению).

Это история о прекрасной молодой супружеской паре, ставшей заложниками обстоятельств и своих высоких принципов. В феврале 1936 г. в Японии была предпринята попытка государственного переворота националистически настроенными военными. Выступление организовали молодые офицеры-патриоты, которые были убеждены в том, что побороть в стране политическую коррупцию и крайнюю бедность сельского населения можно лишь путём устранения ряда ведущих политиков, которых они считали виновными в создавшемся в ходе Великой депрессии тяжёлом положении в стране. В заговоре приняли участие все близкие друзья поручика Синдзи Такэяма, а сам он до последнего оставался в полном неведении. Теперь ему придётся биться против своих же друзей, объявленных императором мятежниками, - а сделать этого он не в силах. Юная прелестная супруга самоотверженно поддерживает его во всём...

В столь лаконичном формате заключена квинтэссенция творческого и мысленного пути Юкио Мисимы. Здесь удивительным образом переплетается эротизм последней близости и физиологичность смерти, красота и возвышенность идеи самоубийства и ужас его реализации. "Патриотизм" пугает своей реалистичностью и вместе с тем завораживает неотвратимостью предрешённого. Ещё страшнее, конечно, читать новеллу, зная судьбу самого писателя. Мисима - пожалуй, единственный, кто видит в смерти "элегантность" и пишет о ней так убедительно, если не сказать соблазнительно, что в процессе чтения вы неизменно проникнетесь его своеобразным видением прекрасного. Для меня это определённо самая яркая новелла писателя, и даже возможно один из самых красивых текстов, что я когда-либо читала.

Есть ли что-то страшнее, чем потеря ребенка? Почему такое горе происходит в семьях, которые, казалось бы, живут по совести, любят своих детей? Я где-то видела информацию о том, что считается, будто чем меньше ты нагрешил в прошлой жизни, тем меньше тебе отведено в этой. Верите ли вы в реинкарнацию? Я никогда так глубоко не задумывалась об этом, но, наверно, хотела бы, чтобы это было правдой. Чтобы те любимые, которые покинули нас, переродились бы в других таких же хороших людей. Но когда заходит речь о ребёнке, здесь мое мнение может покачнуться. Всё, о чем я могу думать, услышав про потерю детей, это: «Ну почему? За что? Эй, там есть кто-то наверху? Вы чего творите?»

Перед нами предстаёт трагедия одной семьи, которая в одночасье потеряла троих близких людей: детей и их тётю. Томоко, мать, решив немного отдохнуть, отправила на пляж сестру своего мужа, Ясуэ, и троих детей. К слову, Ясуэ не показалась мне беспечной, которая вместо того, чтобы следить за детьми, флиртовала бы с молодыми парнями. Нет, она пристально следила за ними, но иногда хватает одной секунды, и трагедии уже не избежать. Ох, я, наверно, из тех матерей, которые, оставив ребенка с бабушкой, будут каждую минуту названивать, узнавать, все ли в порядке. Не то чтобы я им не доверяла, но ощущение страха за ребенка никогда не отпускает.

Автор по большей части повествует о том, как сложилась жизнь героев после такого горя, что они испытывали, как залечивали свои раны. Больше всего внимание было уделено Томоко. Не хочу сказать, что отцы детей любят меньше, но связь с матерью неразрывна. Матери страдают сильнее, горше. В данном произведении муж, Масару, предпочитает скрывать свои эмоции, погрузившись в работу, алкоголь.

Томоко же прошла все стадии горя:

- Отрицание. С самого начала, узнав о трагедии, Томоко не смогла принять тот факт, что ее ангелочков больше нет. Она была уверена, что дети просто где-то спрятались. Все вокруг ей пытались помочь, кидая на нее взгляд, полный горечи и сочувствия, но Томоку это только раздражало.

- Гнев. Томоко злилась на родственников за то, что ей не сочувствовали так, как положено, забывая, что они тоже испытывали утрату любимых людей. Злилась на себя, считая себя виноватой.

- Торг. На самом деле этот момент как будто бы пропущен в книге, либо был настолько замаскирован, что я не заметила.

- Депрессия. Ох, этот процесс я считаю самым страшным. Потому что можно натворить массу плохих поступков, только чтобы притупить чувства, не дающие вздохнуть. Мне показалось, Томоко не испытывала это в полной мере, либо автор решил быть более снисходительным по отношению к героям и читателям. Но это не значит, что Томоко была бесчувственной. Её горе и чувство вины ощущались отчётливо.

- Принятие. Для достижения этого этапа нужно хорошо постараться или дать себе больше времени. Не многие все же могут дойти до «принятия». И даже если признаешь факт случившейся трагедии, никогда до конца не примешь его. Пройдя через затянувшееся самобичевание, Томоко смогла хоть немного, но улыбнуться новому счастью.

Трагедия бесследно никогда не проходит, для каждого нужно разное количество времени, сил и поддержки. Но важно верить в то, что за ночью всегда наступает светлый день. Пишу эти строки и сама до конца не верю в них. Но хотела бы, чтобы это было так.