Оскар Уайльд. Избранные произведения в двух томах. Том 2

Вот не повезло человеку с любовью. То ли амуры по причине косоглазия-криворучия не в того выстрелили, то ли что заказывал, то и получил. В любом случае жаль бедолажного. Возлюбленный - "Принц Флер-де-Лис" - такая жжучка!
Начало исповеди - истерика: "Ты мне жизнь испортил(а)..."

Дальше...

Как письмо это невозможно читать. Потому что стыдно и неловко за любимого автора, за себя, что будто подсматриваешь "семейные" сцены с истериками, счетами, упреками: "Я тебя люблю, а ты!"
Бросила книгу. Да разбирайтесь вы сами в своем постельном белье!
Почитала рецензии, вики... Но ведь автор сам хотел опубликовать это письмо. Зачем-то это было ему нужно.

Я выбираю смотреть на "Исповедь" как на литературное произведение.
Хотела чуть больше узнать о "Портрете Дориана Грея" - пожалуйста.
Вот она история Дориана Грея и Художника. И как бы О.Уайльд не открещивался от своего участия в формировании характера молодого человека, именно он сделал "Дориана" тем, кем он стал. (Не об ориентации речь)

Но это не совсем так. Лукавите, многоуважаемый. Это вы выдернули мальчика из привычной для него среды, развратили его безграничной любовью, обожанием, вседозволенностью, всепрощением.
(Хотя, как можно судить любовь? У Оскара Уайльда она была вот такая )

Ничего удивительного в том, что дориан убивает художника, показавшего дориану его красоту и власть красоты. В случае с О.Уайльдом - уничтожает не физически.
Но ты сам этого хотел, Уайльд.

Даже несмотря на свою нелюбовь к биографиям, письмам и прочим подробностям из жизни литераторов, "Исповедь" стоило прочитать.

Какой все-таки Уайльд умница, а? Он поистине один из тех крайне немногих писателей, которого можно бы назвать и философом. А «Душа человека при социализме» - философский трактат немалой силы. Конечно, как и полагается писателю, Уайльд довольно многое перепутал, и прежде всего его идеи очень трудно отнести к социалистическим. Уж нам-то, как людям, которых немало душили при социализме, это особенно очевидно:) Впрочем, время социалистической практики еще не пришло, а так как Уайльд исходил из тезиса об уничтожении частной собственности (что должно способствовать избавлению неимущих от нищеты, а собственников – от тягот, связанных с обладанием собственностью), а именно этот тезис и лежит в основе коммунистической теории – следовательно, основания считать и свою теорию социалистической (или коммунистической) у него были. Его теорию также называют анархической, и тоже неверно. Хотя основания и для того, чтобы назвать эту теорию анархической имеются – ведь Уайльд ни в грош не ставит государство и вообще принуждение всякого рода. Но Уайльд и не социалист, и не анархист. И хотя чаще всего он употребляет слово Индивидуализм – и именно на службу Индивидуализму и должен стать Социализм, - но назвать его теорию индивидуалистической тоже не вполне правомерно. Так что же это за теория, которую излагает нам Уайльд, как ее точнее всего охарактеризовать? Оскар дает недвусмысленную подсказку, произнося ключевое слово в самом конце трактата:

Да, именно Эллинизм – вот это ключевое слово. Фактически Уайльд ратует за новое Возрождение Античности, основанное на новых началах, и прежде всего освобожденное от эксплуатации рабского труда:

Но почему надо говорить об античности, а не просто об освобождении труда? А потому, что именно здесь и лежит камень преткновения между Уайльдом и любым социалистом – в вопросе понимания труда. Уайльд понимает этот вопрос так:

Поскольку я употребил слово «труд», следует оговориться: столько чепухи произносится и пишется в наше время насчет достоинств ручного труда. Сам по себе ручной труд никакими достоинствами не обладает и чаще всего совершенно унизителен. Делать то, что не доставляет удовольствия, морально и интеллектуально губительно для человека, многие разновидности труда вообще абсолютно непривлекательны, и таковыми следует их считать. Препротивное это занятие, восемь часов в сутки на студеном ветру расчищать от талого снега уличный перекресток. По-моему, немыслимо орудовать скребком и испытывать при этом чувство нравственного, интеллектуального и физического достоинства. Было бы дико испытывать удовлетворение от подобного труда. Человек рожден ради лучшего, нежели месить грязь. Всякую подобную работу должны выполнять машины.

Весь неинтеллектуальный труд, всякая монотонная, нудная работа, производимая грубыми орудиями труда в отталкивающих условиях, должна выполняться техникой. Вместо нас машины должны трудиться в забоях, должны выполнять все санитарные работы, быть кочегарами на пароходах, чистить улицы и доставлять почту в ненастье — словом, делать все, что неприятно и раздражает человека.

Опять-таки, всякий коммунист охотно выступит двумя руками за НТР, но ни от одного коммуниста на свете вы не услышите характеристики труда, предложенной Уайльдом. Коммунисты всегда считали «орудование скребком» почетным делом, их не устраивает лишь эксплуатация этого орудования. Коммунисты всегда уважали именно тот труд, который Уайльд всегда отвергал. Более того, какими бы ни были отдаленные теоретические планы коммунистов (чем будут заниматься члены коммунистического общества, когда все необходимые материальные потребности будут удовлетворены?), социалистическая практика всегда выводила на первый план фигуру рабочего и крестьянина – то есть людей самого черного труда. И это логично, поскольку именно пролетарии всех стран должны были соединиться (ну а крестьяне, по меткому выражению из одного фильма – тоже пролетариат). Самый совершенный коммунист всех времен и народов – Че Гевара – был апологетом добровольного труда, и уж, конечно, под трудом он понимал вовсе не творчество, а не что иное как рубку тростника – труд, который быстро бы свел беднягу Оскара в могилу. Рубка тростника – это тот самый труд, про который Оскар и говорит: «Было бы дико испытывать удовлетворение от подобного труда». Таков непреодолимый антагонизм между совершеннейшим коммунистом и совершеннейшим эстетом. А Уайльд понимает под трудом исключительно творчество. Труд должен освободиться для того, чтобы человек оставил всякий другой труд, кроме творческого.

Дальше...

Но и здесь мы опять можем задаться вопросом – а Эллинизм-то тут причем? Дело в том, что исторически Древняя Греция остается единственной Цивилизацией, в рамках которой свободное время индивида считалось временем, освобожденным для подлинно-деятельной жизни (в том числе и для творчества). Точнее всего эту идею выразил Аристотель: «Досуг есть определяющее начало для всего» - так он говорит в «Политике», и многократно повторяет эту мысль на разные лады; фраза эта поистине достойна, чтобы стать фразой-характеристикой целой Цивилизации. Во все последующие эпохи под досугом понимался отдых от работы, и сейчас под досугом понимается то же самое. (В этом смысле аристократический строй не так сильно отличается от всякого другого. Да, аристократы не трудятся ради выживания (хотя и это не факт), но это вовсе не означает, что их время свободно для чего-либо, кроме развлечения. Дойти до греческого понимания свободы, значит воспринять свободное время как время самое деятельное – и отказаться от понимания этой деятельности как некой подневольной обязанности). Если ты не работаешь – ты отдыхаешь. Но нет, друзья мои. Если ты не работаешь – то у тебя есть шанс творить – вот о чем говорит Аристотель, и вот о чем мечтает Уайльд. Можно даже сказать, что Уайльд идет дальше, именно в силу того, что выводит на первый план не аристократа, а творческого человека. В конечном счете ведь взаимоотношения аристократического класса с творчеством – это отдельная тема. И аристократы всегда были склонны презирать творчество ничуть не меньше всякого другого труда. Не барское это дело – творить. Верно – не барское – это дело исключительно творческое. «Досуг есть определяющее начало для творчества» - думаю, что такая переделка тезиса Аристотеля была бы вполне в духе Уайльда. Аристократу всегда нужны деньги, чтобы ничего не делать. Творческому человеку нужно не думать о деньгах, чтобы полноценно творить.

Большое дело – скажете вы – всякий творческий человек по факту, что ему удается добиться звания творческого человека, занимается именно творчеством, а не обычной работой. Или мало вокруг творческих людей? Или мало их было в истории? Но Уайльд верно замечает, что всякий творческий человек в рамках нетворческой среды, является своего рода счастливым исключением из правила. Но, опять-таки, допустим, что творческий человек всегда исключение. И все же неоспоримо, что среда, в которой творчество полагалось бы естественным состоянием человека, должна оказывать благоприятное воздействие на творчество в целом, - воздействие, которое нам даже трудно было бы и просчитать. Сегодня же, в эпоху торжества культа работы (как оплачиваемого труда), всякий творческий человек – либо особо высоко-оплачиваемый работник (в случае широкого признания), либо непризнанный гений. И что значит, непризнанный? Да опять то же самое – его труд не признают за труд (в общем, не без оснований, поскольку творческий труд никогда не является трудом в обычном смысле слова) и соответственно, ничего ему не платят. А как начнут платить – значит, признали, значит, творец. А если платят очень много – значит, гений. Такая вот глупейшая логика. Именно против такой логики (считать творческого человека работником на службе Общества) и восстает Уайльд. Именно поэтому он, перебрав самые разные термины, останавливается в итоге на Эллинизме. Эллада видится ему царством творчества и философии. И он видит нечто еще более прекрасное, чем Эллада – взору его предстает настоящая Творческая Утопия. И это поистине прекрасное видение!

Мне кажется, письма, тем более исповедальные - материя слишком лично-интимная, чтобы выносить её на всеобщее обозрение. То ли Уайльду было уже все равно, то ли он все же любовался своим страданием и своей болью, которую кстати выбрал себе сам. Потом прочла, что ее продал сам Бози, редкостной мерзости человек. Надо очень хотеть жертвенной любви, чтобы полюбить такого.

Все письмо - это обращение к этому самому праздному юному любовнику Бози, который Уайльда предал и вообще всегда был сволочью. Деньги его тратил на роскошества и вино, бросал во время болезней и трудностей, мешал творить, не уважая его Музу, клеветал против него в обществе и суде.

И вот он его укоряет, увещевает, журит как нашкодившего ребёнка, хочет сделать ему больно, тратит на это тысячи слов и свитки бумаги, все время повторяется, ноет, вспоминает одни и те же случаи - а все ради чего? Любовничек вряд ли осилит эту простыню, ничто его не устыдит и не заденет, раз не задевало до сих пор. Он не исправится и долго ещё будет жить за счёт богатых добрых мужчин, пока Уайльд гниет в тюрьме в честь их романа.

А главное - ему это нравится, чувствовать себя жертвой и поруганным Гением. Кстати о своей гениальности он говорит не раз, причём в самых пышных выражениях. Под конец, решив разбавить тематику, рассуждает о Христе и смирении, невольно сравнивая себя с ним. Завершает кратким повторением пройденного, перечисляя все разочарования и проступки любимого и адресует все это ему.

Безусловно, книга интересна с точки зрения раскрытия образа писателя. Но предоставляет ли она ценность литературную?

Удивительно, как все иллюзорно в этом мире, как все многогранно и многозначно, неопределенно и субъективно. Кто-то способен разглядеть в пошлости любовь, а кто-то любовь превращает в пошлость. Слабость обращается в силу, белое становится черным, и вот уже не различить где правда, где ложь, где плоть, а где душа. Потому что каждому свое.

Капризный, изменчивый мир человеческих страстей, водоворот, вихрь, безумие.

Можно оправдать, можно разнести все в щепки, уничтожить или попытаться понять, внести порядок, обдумать и потушить пожар. А затем стоять на пепелище и пытаться оправдать неистовство огненной стихии. Быть искренним или казаться таковым. Утолить жажду в кристально чистом источнике, испив из него воды, омыть свои раны, очиститься. Или нечто совершенно противоположное. Пытаться спасти и погубить, оградить и выставить на всеобщее обозрение. Испытывать боль и наслаждаться.

Оскар Уайльд все ещё стоит перед толпой зевак, у позорного столба, его исповедь – это его Истина.
Кто мы такие, чтобы сомневаться и не верить ему.

Можно ли возложить на весы под пристальный взгляд оценщика - с замыленным собственным опытом разумом - чужую душу?
Чужие письма, особенно личные, особенно написанные в моменты взнервленного счастья, исключительного страдания, ослепляющей ненависти, тускло тлеющей обиды, жадного осознания истины читать всегда немного стыдно, будто ты невольно стал незваным гостем, замершим перед подрагивающим светом из замочной скважины, порой завидно, местами больно, колко, а иногда бывает просто скучно. И последнее чувство постыдно, как по мне. Нет у наблюдателя прав, влезая по локоть в истекающее кровью чужое нутро, выражать недовольство пульсацией под пальцами или брызгами, пачкающими белые манжеты. Ведь как бы не старался понять человека, как бы страстно не желал проникнуть в его разум и увидеть мир чужим взором – тебе всё ровно будет колоть зрачок призма собственных воспоминаний и чувств.

Ограниченное пространство и неограниченное время располагает к размышлениям, поиску ответов на откладываемые в свободной суматохе мысли, вскармливанию тоски, ослеплению в одном и прозрению в другом.
В холодном заключении тюрьмы у Уайльда вряд ли могло выйти из-под пера что-то менее удивительное и искреннее.
Мне страшно, но и любопытно представить, что же было в сотнях других исписанных страниц, которых мы никогда не увидим, подписанных элегантным «Дорогой Бози!».
В «De profundis» бесхитростно предстаёт перед вашим взглядом очень многое из того, что шёпотом скользило между строчек его литературных работ. Письмо, написанное Уайльдом человеку, к которому он был столь предан, и который так самозабвенно предал его, слой за слоем обнажает личность Альфреда, личность самого Оскара.

Конечно, это не беспристрастный документ, отстранённо констатирующий события, приведшие Оскара Уайльда к нищете, бесчестию и тюремному заключению. Нельзя верить безоговорочно каждой строчке и закрывать глаза на эмоции, в которых это письмо было написано, на события, растерзавшие его душу в клочья, на его пристрастность к адресату, в конце концов.
«De profundis» - это не смакование отношений с Альфредом, не попытка его опорочить или продемонстрировать миру истинное лицо востролицого поэта.
Я не хочу сейчас рядиться в судью, качая головой на поведение Альфреда, смешливо критиковать самозабвенность Уайльда, осаждать его жажду объять всё единым моментом, предполагать, что сверни он в таком-то событии на такую-то дорогу, как всё бы заиграло совсем иными красками. У меня нет права с вожделением препарировать любовь Уайльда, смаковать на кончике языка особенно острые моменты, задним числом выносить приговоры, потому что «De profundis» была написано в первую очередь Альфреду, а уже потом – после смерти Уайльда – была опубликовано по желанию его друга и невольного душеприказчика.
Да, в книге встречается признание собственной гениальности, может, не всегда скромное, и повторение одинаковых увещеваний, и возвращение к уже названным обидами, и страшное даже будто бесчувствие, с которым Уайльд срезает мясо с личности Альфреда, моля того увидеть свою умирающую душу во плоти. Казалось бы, если человек изничтожил твоё искусство, растоптал твою жизнь, доброе имя, место в истории, то неудивительно осыпать его проклятиями.
Но Уайльд этого не делает.
Всю книгу пронизывает сочащаяся усталостью и смирением боль, когда он тщится докричать о ней, выстенать, выплакать. И не нам, а ему, Альфреду – человеку, вплавленному в его сердце. Человеку, который уничтожил всё, что Уайльду было дорого и который не написал ни одного ответного письма на все приходящие весточки. Воистину – нет большего порока, чем верхоглядство.

Но знаете, что самое потрясающее?
Это не желание вызвать жалость к себе, не стремление оскорбить, унизить или растоптать Альфреда – хотя эти чувства кому-то было бы понять куда проще. Нет, Уайльд пишет для того, чтобы его легконогий сильф смог увидеть себя со стороны, остановиться, спасти свою опалённую душу, не сломать свою собственную жизнь, искоренить из мёртвого сердца бессмысленную Ненависть и хотя бы попытаться осветить внутреннюю черноту Любовью, пока ещё не поздно.
Размышления Уайльда в середине книги о природе Страдания и Красоты, Искусства и Религии, Ненависти и Смирения удивительны в своей изысканности, их кощунственно проглотить за раз, хотя очень хочется.
Горечь обид и спотыкание о многократно повторяемые ошибки сменяются вдумчивыми размышлениями Уайльда, приводящие к пониманию цели этого письма.
Но истинным откровением для меня стало завершение.
После упрёков, взываний к человеческому, пристыживания, от чего, признаюсь, сгореть со стыда хотелось мне – наблюдателю, - Оскар не пытается заслуженно унизить, но бесхитростно просит Альфреда не верить тем, кто говорит, что прошлое нельзя исправить. И спрашивает, как тот живёт, какие книги читает, чем увлечён, о чём волнуется...
Дьявол, сколько прощающей, безоглядной и ничего не ждущей взамен любви было в этих нескольких последних страницах.
«Твой преданный друг, Оскар Уайльд».
Книга закончилась по замутившимися слезами глазами.
Не-ве-ро-ят-но.
Любить кого-то так невыразимо сильно – и дар, и проклятие.

О. Уайльд написал эту балладу, отбыв двухлетнее заключение в каторжной тюрьме в Рединге (Беркшир) (1895-1897).

Как много горя скрыто в строках этой поэмы - горя заключенных, чьи судьбы уже в руках палача. Баллада пропитана болью, страхом, отчаянием. Страх... не только за свои жизни. Каждая глава пропитана сочувствием к ближнему - к тому, чья жизнь готова оборваться. И оборвется. К тому, кто ждет исполнения своего приговора.

И мы видим эти тоскливые глаза, которые пытаются уловить и запомнить все вокруг. Особенно... лоскуток голубого неба с облаками. И по-меньше тюремных стен...
И мы видим эти чувственные губы, которые жадно пьют дневной свет, теперь равноценный хмельному меду.

Каждое слово поэмы приобретает цвет смерти, цвет крови - красный. Читая первые строки баллады, мы видим этот яркий, жгучий цвет, который окрасил всю поэму.

За свои ошибки приходится платить. А плата - это обмен. В данном случае, кровь за кровь. Равноценный обмен, не правда ли? Убил возлюбленную он и сам теперь умрет. У большинства заключенных одна судьба. У всех дорога в ад.

Очень.. очень много строк хотелось бы сейчас записать. Но, боюсь, это неразумно. Каждая строчка баллады несет огромный смысл. Я перечитывала поэму несколько раз. И каждый раз интересно, как в первый. Каждый раз грустно, как в первый. Каждый раз страшно... Любое четверостишие, даже отделенное от всей поэмы, - это целое стихотворение. Спасибо Н.А. Воронель за перевод - первый перевод, с которым я познакомилась. Знаю, есть и другие... Советую!

Последний катрен 4-ой главы использован в качестве эпитафии на могиле О. Уайльда. «Все мы сидим в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят на звезды».

Ещё с детства запомнила строки:

Но каждый, кто на свете жил,
Любимых убивал,
Один - жестокостью, другой
Отравою похвал,
Трус - поцелуем,
Тот кто смел, кинжалом наповал.

Поэтому, когда не нашла их в этой книге в переводе В. Топорова, очень возмутилась, нашла и скачала этот перевод. Перевод Воронель показался мне более романтичным что-ли, а перевод Топорова более ритмически чётким. Прекрасный опыт: очень чудно читать как по-разному можно перевести одно и тоже

Напоследок, могу добавить, что в последнее время, если верить Озону, выходят книжки с переводом этой баллады Константина Бальмонта. Вот теперь думаю: скачать почитать, или это будет похоже на фанатизм)) Хотя, наверное, будет радикальнее, выучить ненавистный англицкий и почитать в оригинале.

Довольно занятное эссе на тему роли костюма в театральной постановке исторической пьесы. Хотя, конечно, костюм и декорации в постановке любого произведения играют далеко не последнюю роль - и Уайльд об этом тоже говорит, - но, насколько я поняла, эссе было затеяно именно ради исторических пьес Уильяма нашего Шекспира, к чьему творчеству автор размышлений относился с большим пиететом.
И, по-хорошему, знакомиться с мыслями Уайльда о том, насколько скрупулезен был Шекспир, сочиняя свои пьесы и воплощая их на сцене, в том, что касается деталей - костюмов, внешнего вида героев, вообще любых атрибутов, которые использовались Маэстро для создания качественнейшей иллюзии, нужно будучи основательно знакомым с творчеством этого самого Маэстро. Уайльд, по всей видимости, знал пьесы Шекспира и все их нюансы и особенности едва ли не лучше самого Шекспира - по крайней мере, у меня сложилось именно такое впечатление. И знал, и любил, и призывал (мне кажется, эссе преследует и эту цель в том числе) театральных режиссеров (да и актеров) придерживаться той линии, которую начертил автор.
Я же вынесла из произведения одну (но, несомненно, важную) мысль: продолжая знакомство с пьесами драматурга, стоит уделять больше внимания всяким деталям - тем, мимо которых обычно пробегаешь, прочитав мельком и усвоив в основном только то, кто из героев будет будет участвовать в следующей сцене (условно).
А еще мне стало жутко интересно (жаль, этот интерес из ряда тех, которые никогда не будут удовлетворены), что сказал бы м-р Уайльд по поводу современных интерпретаций произведений Маэстро? Как оценил бы экранизации тех же "Ромео и Джульетты", "Кориолана" или "Макбета"? Или сериал "Шекспир на новый лад"? Как отнесся бы к возможности таких интерпретаций в принципе?

De profundis - это единственное произведение, написанное Оскаром Уайльдом в Редингской тюрьме, одно из последних в его жизни.
Тюремное заключение - возможность переосмыслить свои поступки и изменится в лучшую или худшую сторону. Но Оскар Уайльд не стал хуже.
De profundis - письмо, обращенное к другу, который и был причиной разбирательства над Уайльдом, к другу, который, в отличие от других друзей, не написал ни строчки, чтобы утешить осужденного. Письмо, которое писалось не один месяц выглядит цельным потоком мысли, в котором Уайльд открыл новые стороны себя, проанализировал каждое свое действие и открыл красоту страданий. В De profundis автор описывает свои взгляды на любовь, ненависть, религию, учится смирению и ищет счастья в простых вещах, отвергая свой прежний гедонизм.

В то же время, в своих несчастьях он винит Альфреда Дугласа, которого зовет по прозвищу "Бози". Уайльд обвиняет Бози бесчувственности, безвкусии и расточительстве. Писатель рассказывает, как за время их дружбы не раз хотел расстаться с Бози навсегда, но обстоятельства постоянно мешали ему сделать это.
В одиночестве тюремной камеры какие только мысли не приходят на ум брошенному писателю, и если Бози действительно был таким низким и недостойным Уайльда человеком, который только и умел, что веселиться в дорогих ресторанах и проигрывать чужие деньги, если Бози действительно губил талант Уайльда, если Уайльд действительно всегда видел его насквозь, то зачем писатель оплачивал все капризы Бози, почему не воспользовался всеми средствами и возможностями, чтобы расстаться со своим недостойным другом?
Думаю, потому что Уайльд был очарован Бози. И вряд ли до тюрьмы он видел все его пороки, которых внезапно оказалось так много. И пусть писатель высказал все самое неприятное, что он думал о друге, он все равно не оставлял надежды возобновить дружбу.

Удивительно, но автор отрицает обвинения, называя Бози лишь другом (но мы-то знаем, что это не совсем так), отрицая их связь и становится непонятно, для кого написано это письмо. Для Бози? Он и сам знает, что правда, а что нет, его не нужно уверять в дружбе или любви. Может быть это письмо было написано обществу, которое отвернулось от Оскара Уайльда?