Полет в небеса

Посвящение Хармсу

Глодаю на досуге я Хармса том Однако что-то не втыкает в нем И не канает внутри меня абсурда стих Уж больно сквозь строку мне лихо Наобум и насквозь мне продираться И даже не к чему мне придираться Ибо так я не понял ни хера О чем звонят его «колокола»

О милый и смешной старик ты, Хармс Строчил ты строки как пулеметчик Ганс Но смысла, логики в них ни на йоту Хоть комментаторов зови ты роту Порвал я библиотечный абонемент И талмутом запустил в окно Видать зеленый я абонент Причуды абсурдизма понять мне не дано

Монтер-железнодорожник, сидел на кухне вечером и задрав голову, смотрел по телевизору новости. Репортаж был посвящен престарелому дезертиру, который еще с начала Великой Отечественной войны, скрывался на чердаке дома, расположенного на краю какого-то хутора. Этот человек, был уверен, что война, спустя 70 лет, еще идет. В стране - советская власть, кругом - НКВД и прочие органы. Монтер зевнул и переключил на Отечественный фильм про войну. Это железнодорожнику понравилось куда больше. Сталин, партизаны, глуповатые фашисты. И таких фильмов он пересмотрел тысячи. Все просмотренное настолько въелось ему в голову, что стало истинной реальностью. Возможно, что Сталин ожил в его подсознании и начал руководить его мыслями. Вот и Хармс пребывал в какой-то своей вселенной. Есть воспоминания, где утверждается, что он был сумасшедшим. Кажется подобные строки можно найти у Лидии Гинзбург. Но я так не думаю, ведь все сумасшедшие состояния, более-менее, описаны в стихах и рассказах Хармса. Иными словами, здесь мы имеем случай полного смешения творчества и жизни, что бывает, пожалуй, только с настоящими писателями. Я вообще считаю, что мир книг автора похож на солипсическое безумие. По-сути во всех текстах одно пространство, одни герои, ситуации, но всегда отраженные по-разному. Где-то комический исход, где-то трагедия, где-то любовная драма, и все в похожих декорациях, как будто используют одних и тех же актеров, один и тот же реквизит, всего лишь переодевая их, старя, омолаживая, а вещи меняя местами. Редко что-либо появляется новое, в основном переживается то одна, то другая тема. Не дают покоя неразрешенные вопросы. Вот так же и у Хармса. Если вчитаться пристально, то все его случаи, сценки - это настоящая паранойя. А зная биографию, при каких условиях он вырос и кто были его родители - все объясняется. Да, этот страх, эти кошмары, что вот кто-то появится, придет, ударит, куда-то уведет, все это пошло еще из детства. И потом как-то запрограммировалось, стало заменять реальность и бабах - привело к трагическому финалу. Меняет это что-то в гениальности Хармса? Нет! Все.

Ну а я все-таки опять вернулся к Хармсу и продолжаю грызть теперь уже его малую прозу. И тут вырисовывается занимательная закономерность. Если поэзия Хармса являет собой голимый абсурд, то его проза представляется из себя "пошлость" причем в невероятных дозах. Причем "пошлость", проникающая во все сферы ... деятельности и сознания. Ну посудите сами:

Рядом с господином в автомобиле сидела дама, интересная своим ртом.

Мама, высокая женщина с большой прической, говорила лошадиным голосом.

Тут же открылась дверь и вошла горничная Наташа, вся смущенная и розовая. Как цветок.

Одним словом, Алексей Алексеевич был самым настоящим рыцарем, да и не только по отношению к дамам. С небывалой легкостью Алексей Алексеевич мог пожертвовать своей жизнью за Веру, Царя и Отечество, что и доказал в 14-м году, в начале германской войны, с криком «За Родину!» выбросившись на улицу из окна третьего этажа. Каким-то чудом Алексей Алексеевич остался жив, отделавшись только несерьезными ушибами, и вскоре, как столь редкостно-ревностный патриот, был отослан на фронт

В 16-м году Алексей Алексеевич был ранен в чресла и удален с фронта. Как инвалид I категории Алексей Алексеевич не служил и, пользуясь свободным временем, излагал на бумаге свои патриотические чувства.

Однажды, беседуя с Константином Лебедевым, Алексей Алексеевич сказал свою любимую фразу: «Я пострадал за Родину и разбил свои чресла, но существую силой убеждения своего заднего подсознания». — И дурак! — сказал ему Константин Лебедев. — Наивысшую услугу родине окажет только ЛИБЕРАЛ. Почему-то эти слова глубоко запали в душу Алексея Алексеевича, и вот в 17-м году он уже называет себя «либералом, чреслами своими пострадавшим за отчизну».

Ну разве не пошло. Ударение в слове «пошло» следует ставить на букве «о».

Гоголь (падает из-за кулис на сцену и смирно лежит). Пушкин (выходит, спотыкается об Гоголя и падает): Вот чорт! Никак об Гоголя! Гоголь (поднимаясь): Мерзопакость какая! Отдохнуть не дадут. (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) — Никак, об Пушкина спотыкнулся! Пушкин (поднимаясь): Ни минуты покоя! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает) — Вот чорт! Никак, опять об Гоголя! Гоголь (поднимаясь): Вечно во всем помеха! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) — Вот мерзопакость! Опять об Пушкина! Пушкин (поднимаясь): Хулиганство! Сплошное хулиганство! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает) — Вот чорт! Опять об Гоголя! Гоголь (поднимаясь): Это издевательство сплошное! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) — Опять об Пушкина! Пушкин (поднимаясь): Вот чорт! Истинно, что чорт! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает) — Об Гоголя! Гоголь (поднимаясь): Мерзопакость! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает) — Об Пушкина! Пушкин (поднимаясь): Вот чорт! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает за кулисы) — Об Гоголя! Гоголь (поднимаясь): Мерзопакость! (Уходит за кулисы). За сценой слышен голос Гоголя: «Об Пушкина!» занавес.

А на службе ему сюрприз, жалованье скостили: вместо 650 руб. всего только 500 оставили. Профессор туда-сюда — ничего не помогает. Профессор и к директору, а директор его в шею. Профессор к бухгалтеру, а бухгалтер говорит: — Обратитесь к директору. Профессор сел на поезд и поехал в Москву. По дороге профессор схватил грипп. Приехал в Москву, а на платформу вылезти не может. Положили профессора на носилки и отнесли в больницу.

Вываливающиеся старухи

Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась. Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась. Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая. Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль.

Ну и в заключение моего знакомства с Хармсом я прочитал настоящий маленький шедевр. Это единственное более менее крупное произведение - повесть «Старуха». Вот тут Хармс чрезвычайно похож на Кафку («Зубчатые колеса» по-русски) и страшного Грина («Крысолов»). Это очень жуткая и одновременно красивая вещь, в ней нет никакого обычного хармовского текстового абсурда - это абсурд совсем другого более глубокого плана. Повесть можно прочитать и осмыслить в совершенно разных двух смысловых слоях. Первый линейный смысл, который следует из сюжетной канвы. К главному герою внезапно приходит некая старуха - ведьма и умирает у него в квартире. А затем главный герой старается всеми способами избавиться от трупа. Ну и второй смысл - глубинный, который следует из цепочки символов. Это смерть главного героя на первой странице повести и его «экспрессивное» путешествие в иной мир.

«Вдруг, – подумал я, – старуха исчезла. Я войду в комнату, а старухи-то и нет. Боже мой! Неужели чудес не бывает?!» Я отпер дверь и начал её медленно открывать. Может быть, это только показалось, но мне в лицо пахнул приторный запах начавшегося разложения. Я заглянул в приотворённую дверь и, на мгновение, застыл на месте. Старуха на четвереньках медленно ползла ко мне навстречу. Я с криком захлопнул дверь, повернул ключ и отскочил к противоположной стенке.