Грустный мотив

Читая этот рассказ, в голове так и рождалась следующая картина.
Америка. Аудитория, полная детей 17-18 лет. Преподаватель литературы в твидовом пиджаке с латками на локтях. Он ходит между рядами, зачитывая это произведение вслух. После окончания в помещении надолго воцаряется тишина, нарушаемая лишь сдавленным дыханием учеников. Далее преподаватель вместе с ними по косточкам разберет это произведение. Сначала с точки зрения поврежденной войной психики мужчины. Про его несостоявшуюся послевоенную социальную адаптацию. Потом они посмотрят на произведение с точки зрения психологии, увидят там конкретный Фрэйдовский сексуальный подтекст, неудовлетворенность мужчины, холодность и безразличие его жены и латентную "любовь" взрослого мужчины к маленькой девочке. Потом они обратятся к философии, поговорят о тщетности бытия и экзистенциализме.
Этот короткий рассказ идеален для обсуждения его на уроках литературы, для дотошного его препарирования, для развития логики и мышления. Простому, обычному читателю как я - он не по зубам. После себя он оставляет больше вопросов, чем ответов.
Обойдусь без оценки.

Подростки

Все просто. Натуралистично. Как есть. Сэлинджер не преувеличивает и не преуменьшает. Он просто показывает читателю то, что видит сам. Он не вмешивается в повествование, не нагружает текст авторскими рассуждениями. Джером Сэлинджер дает читателю уникальную возможность просто наблюдать и делать свои выводы. Читатель так и поступает: наблюдает, размышляет, узнает себя. Подростком ведь был каждый? Поэтому каждый может узнать себя и разбудить в памяти воспоминания. О вечеринке, о парне, который не обращал на тебя внимания, о девушке, которая нравилась. У всех найдутся такие вот незатейливые, поверхностные, но в то же время очень важные, воспоминания. А после прочтения этого короткого рассказа, в них можно погрузиться, побродить между призраками далекого или совсем недавнего прошлого… Сэлинджер не делает выбор за читателя, читатель сам выбирает настроение и тот цвет, в который будет окрашено повествование. Это рассказ о подростках, которыми были все…

Когда понимаешь, что обречен на пожизненное одиночество, когда от лицедейства вокруг хочется кричать в голос, а в чемодане на дне лежит пистолет, выход напрашивается сам собой.
Был ли Симор Гласс психически нездоровым? Нет, не был.
Но был умным, образованным, тонко чувствующим человеком, прошедшим войну.
Вернувшись с войны и оказавшись в прекрасном целлулоидном мире синих пальтишек, зеленых платьев, красных ноготков, он сломался. Но разве вам не хочется бежать от его Мюриеэл? А от мамочки Сибиллы, обещающей принести дочурке оливку из мартини?

От Сэлинджера у меня всегда мурашки и дрожь. Его образы, его слова – ну, ни одного мимо, ни единого случайно.

ПС: про догадки, раз уж так принято у обсуждающих этот рассказ))
Мое предположение - у Симора на ногах были шрамы от ранения, привлекавшие внимание окружающих.

Боже мой, до чего замечательный рассказ.
Не перечитывала его лет десять. На заре юности он казался мне мрачноватым. Наверное, потому что там в конце голова героя, presumably, раскалывается о дно бассейна (про это presumably я писала в своей рецензии на "Симора". Да, без "Тедди" восприятие творчества Сэлинджера было бы неполным даже на заре юности). Теперь же я поняла, что это совсем не важно, поняла мироощущение самого Тедди – полностью уравновешенное, спокойное, как сердце океана, – и с куда большим интересом взглянула на самого Сэлинджера. Получилось в точности по "Чжуан-цзы": "Вот отыскать бы мне забывшего про слова человека, чтобы с ним поговорить!"

Любопытно, но теперь от рассказа появилось ощущение радости. Раньше мне было жаль Тедди, воспитанного несколько... ограниченными родителями (он считал, что рождение в Америке вообще – это ошибка прошлого перевоплощения: он встретил девушку и "как-то отошел от медитаций"), брата сестры, которая в шесть лет уже ненавидит "всех на этом океане"... А так он сам видел ее:

"Моя сестренка, тогда совсем еще маленькая, пила молоко, и вдруг я понял, что она – Бог, и молоко – Бог, и все, что она делала, это переливала одного Бога в другого"

Так видел своих родителей, возивших, во исполнение долга, маленького просветленного по передачам и докторам, – признав, что очень любит их:

"Я испытываю к ним сильную привязанность. Я хочу сказать, они ведь мои родители, значит, нас что-то объединяет. Мне бы хотелось, чтобы они весело прожили эту свою жизнь, потому что, я знаю, им самим этого хочется..."

А так любил Бога:

"Разумеется, я люблю Его. Но я люблю Его без всякой сентиментальности. Он ведь никогда не говорил, что надо любить сентиментально. Будь я Богом, ни за чтобы не захотел, чтобы меня любили сентиментальной любовью. Очень уж это ненадежно".

Если честно, весь рассказ хочется просто расхватать на цитаты.

"– Насколько я понимаю, вы сделали кое-какие предсказания, которые весьма взволновали всю честную кампанию. Я не ошибся?
– Не понимаю, – сказал Тедди, - отчего считается, что надо непременно испытывать какие-то эмоции. Мои родители убеждены, что ты не человек, если не находишь вещи грустными, или очень неприятными, или очень... несправедливыми, что ли. Отец волнуется, даже когда читает газету. Он считает, что я бесчувственный.
Никольсон стряхнул в сторону пепел.
– Я так понимаю, сами вы не подвержены эмоциям? – спросил он.
Тедди задумался, прежде чем ответить.
– Если и подвержен, то, во всяком случае, не помню, чтобы я давал им выход, – сказал он. – Не вижу, какая от них польза".

Очень четкий и красивый рассказ, где объясняются основные постулаты буддизма и адвайта-веданты, которой Сэлинджер очень интересовался. Но даже без интереса к этим вещам можно все понять интуитивно.
Мне кажется, этот рассказ - Glaubenbekenntnis, "Символ веры" самого Сэлинджера.

"– Вы помните яблоко из Библии, которое Адам съел в раю? – спросил он. – А знаете, что было в том яблоке? Логика. Логика и всякое Познание. Больше там ничего не было. И вот что я вам скажу: главное - это чтобы человека стошнило тем яблоком, если, конечно, хочешь увидеть вещи, как они есть. Я хочу сказать, если оно выйдет из вас, вы сразу разберетесь с кусками дерева и всем прочим. Вам больше не будут мерещиться в каждой вещи ее границы. И вы, если захотите, поймете наконец, что такое ваша рука. Вы меня слушаете? Я говорю понятно?
– Да, – ответил Никольсон односложно.
– Вся беда в том, – сказал Тедди, – что большинство людей не хочет видеть все как оно есть. Они даже не хотят перестать без конца рождаться и умирать. Им лишь бы переходить все время из одного тела в другое, вместо того, чтобы прекратить это и остаться рядом с Богом – там, где действительно хорошо.
Он задумался.
– Надо же, как все набрасываются на яблоки, – сказал он.
И покачал головой".

Замечательны – и тоже запомнились с моих семнадцати, как и фраза про молоко – взгляды Тедди на воспитание детей, которые я всецело разделяю:
"Я бы сделал так, чтобы их стошнило этим яблоком, каждым кусочком, который они откусили по настоянию родителей и всех вокруг".

История о профессоре, которому он посоветовал отказаться от преподавания.
"– Могу я вас спросить, почему вы посоветовали профессору Питу оставить преподавание после Нового года? – не отставал Никольсон. – Я хорошо знаю Боба. Потому и спрашиваю.
Тедди затянул ремень из крокодиловой кожи.
– Потому что в нем сильно развито духовное начало, а эти лекции, которые он читает, только мешают настоящему духовному росту. Они выводят его из равновесия. Ему пора выбросить все из головы, а не забивать ее всякой всячиной. Стоит ему только захотеть, и он бы мог почти целиком вытравить из себя яблоко еще в этой жизни. Он очень преуспел в медитации".

История о клетках (и о науке вообще):
"– Эти доктора все такие поверхностные. У них на уме одни клетки и все в таком духе.
– Вот как? Вы не придаете значение клеточной структуре?
– Придаю, конечно. Только доктора говорят о клетках так, словно они сами по себе невесть что. Словно они существуют отдельно от человека.
Тедди откинул рукой волосы со лба.
– Свое тело я вырастил сам, – сказал он. – Никто за меня этого не сделал. А раз так, значит, я должен был знать, как его растить. По крайней мере, бессознательно. Может быть, за последние какие-нибудь сотни тысяч лет я разучился осознавать, как это делается, но ведь само-то знание существует, потому что как бы иначе я им воспользовался...
Надо очень долго заниматься медитацией и полностью очиститься, чтобы все вернуть, – я говорю о сознательном понимании, – но при желании это осуществимо. Надо только раскрыться пошире".

Внимание, вопрос: что сделал сам Сэлинджер в прошлом воплощении, чтобы родиться в Америке?)
Ответ: да это неважно!
Спасибо ему, что говорил то, что говорил. За его любовь к адвайте и медитациям, за то, как он молчал. В средневековой Индии легко было так говорить и так жить; а вы попробуйте в Америке XX века – немудрено, что он стал отшельником с повышенным интересом со стороны прессы.
Он говорил (устами, опять же, своего героя), что после смерти писателя спросят только о двух вещах: сияли ли все твои звезды и писал ли ты так, чтобы вся душа нараспашку.
Мне кажется, его жизнь дала на оба вопроса положительный ответ.
А еще взглянула на его "молодые" фото – и внезапно подумалось мне, что он сам как-то удивительно, внешне, похож на Симора, каким он его описывает.

Увы, рассказ совершенно не впечатлил. Возможно, не хватило объема, интеллектуального исполнения, интриги, но, вероятно, всего и сразу.

Вроде бы перед нами текст со множеством прочтений, но это не цепляет. Верхний слой - травмы прошедшего войну человека, ожидание-реальность семейного быта, одиночество в толпе - всё совсем не ново и требует, как минимум, оригинального подхода, которого здесь я не увидела. Если копнуть глубже, можно достаточно долго рассуждать об Эросе и Танатосе, буддистских и индуистских мотивах, фрейдизме и кафкианстве, раскручивать образы и искать им множественные толкования, вот только удовольствия от этого нет никакого, и интерес подобное не подогревает вовсе. Потому что возникает ощущение какой-то сухой методички. Такой рассказ-пример, который нужно препарировать в лабораторных условиях, чтобы показать молодым ученым и студентам, как проводить анализ интеллектуальной прозы XX века. А что дальше? А дальше ничего.

В этом отношении даже странно сравнивать "Бананку" с произведениями того же Франца Кафки или, скажем, искрометного мыслителя Владимира Набокова. Поскольку за версту он веет какой-то фальшью и тяжелыми, затхлыми синими (желтыми) занавесками, которые существуют единственно для того, чтобы показать - так можно, это новое, за нами образы и смыслы. Но где живой организм образов, система, новая, дышащая, существующая автономно? А ее нет. После препарирования синих (желтых) занавесок остаются лишь синие (желтые) лоскуты. Да, наглядно, иллюстративно. Да, студенты будут в восторге. Может быть в этих расчлененных лоскутах отыщется третье дно, мозаичный подтекст занавесок? Что ж, оригинальное виденье можно найти всегда и везде. Вот только иногда синие занавески - это только синие занавески, исполняющие свою первоначальную декоративно-бытовую функцию. И не более.

Оценку не ставлю.

Как известно, Сэлинджер был против переиздания его ранних рассказов. Но – боже мой! – они же просто отличные! Пусть не такие отточенно-выверенные и продуманные до мелочей, как в сборнике «Девять рассказов», где, как утверждают некоторые исследователи, писатель вообще руководствовался правилами древнеиндийской поэтики, оттуда и символичное число - девять.

В ранних произведениях Сэлинджер еще ищет своих героев. То тут, то там натыкаешься на знакомую фамилию Колфилд. А общение Бэйба и его сестренки один в один напоминает трогательные отношения Холдена и Фиби.

Сэлинджеровское творчество до «Рыбки-бананки» – это, прежде всего, произведения о войне и расставаниях («День перед прощанием», «Посторонний», «Мягкосердечный сержант», «Девочка без попки в проклятом сорок первом», «Неофициальный рапорт об одном пехотинце, «Знакомая девчонка»), о судьбе писателей и музыкантов(«Братья Вариони», «Опрокинутый лес», «Грустный мотив»), а также несколько более «легкомысленных» рассказов («Душа несчастливой истории», «По обоюдному согласию», «Затянувшийся дебют»).

«Грустный мотив» особенно тронул. Снова американцы,заброшенные на «непонятную» европейскую войну. Случайные попутчики. И удивительный рассказ о детстве в маленьком городке, о дружбе и первой любви, о красоте музыки и судьбе музыкантов, об общественной несправедливости и о расставании, конечно. Небольшой объем – а можно было бы отличный фильм сделать.

На самом деле для такого маленького рассказа Сэлинджер успел заложить достаточно много тем "на подумать". Самым сложным, конечно же, было не натолкнуться на спойлер и подробный сюжет. Кульминация вроде бы даже не оказалась неожиданной, и, возможно, была даже логичной. Для меня из интересного остается что все таки метафорически закладывал Симор в этих рыбок-бананок. Особенно забавно видеть, что это первая книга цикла. Возможно в других рассказах раскроется несколько больше. Пока все остается на полное воображение читателя: что перенес Симор на войне, что стоило Мюриэль его дождаться. Однако, написано очень хорошо и естественно.

Небольшой рассказик, но пронизанный болью военного времени. Главный герой встречает девочку по имени Эсм и разговаривается с ней в кофейне. Она обещает ему писать и... пишет. Даже после войны они поддерживают связь. Рассказ этот и посвящен Эсме, как можно понять из названия. А со "всякой мерзостью" - девочка призналась автору, что любит читать про всякую мерзость. Во второй части нам про нее и говорят: про бессмысленное убийство кошки, про чтение интимных писем вслух, про то, что не все прошли войну и остались физически полноценными.

Несмотря на скромный объем, автор сумел показать свое отношение к происходящему.