Урания

... Но, устремляясь ввысь,
звук скидывает балласт:
сколько в зеркало не смотрись,
оно эха не даст.

У Корбюзье то общее с Люфтваффе,
что оба потрудились от души
над переменой облика Европы

чем длиннее улицы, тем города счастивей.

Ангелы вдалеке
галдят, точно высыпавшие из кухни официанты.

Пылай, полыхай, греши,
захлебывайся собой.

Нет ничего постоянней, чем черный цвет;

Окраска
вещи на самом деле маска
бесконечности, жадной к деталям. Масса,
увы, не кратное от деленья
энергии на скорость зренья
в квадрате, но ощущенье тренья
о себе подобных. Вглядись в пространство!

Дует из коридора, скважин, квадратных окон.
Поверни выключатель, свернись в калачик.
Позвоночник чтит вечность. Не то что локон.
Утром уже не встать с карачек.

Праздный, никем не вдыхаемый больше воздух.
Ввезенная, сваленная как попало
тишина. Растущая, как опара,
пустота.

Веко подергивается. Изо рта
вырывается тишина.

Только псы
задирают морды.

Как однажды заметил кто-то,
только бутылки в баре хорошо переносят качку.

Вот конец перспективы
нашей. Жаль, не длинней.
Дальше – дивные дивы
времени, лишних дней,
скачек к финишу в шорах
городов, и т. п.;
лишних слов, из которых
ни одно о тебе.

Дорогая, мы квиты.
Больше: друг к другу мы
точно оспа привиты
среди общей чумы.

Дорогая, несчастных
нет! нет мертвых, живых.
Все – только пир согласных
на их ножках кривых.

Только огонь понимает зиму.

Вереница бутылок выглядит как Нью-Йорк.

Лишь хрусталик тускнеет, да млечный цвет
тела с россыпью родинок застит платье.
Для самой себя уже силуэт,
ты упасть не способна ни в чьи объятья.

Помни:
любое движенье, по сути, есть
перенесение тяжести тела в другое место.
Помни, что прошлому не уложиться
без остатка в памяти, что ему
необходимо будущее. Твердо помни:
только вода, и она одна,
всегда и везде остается верной
себе — нечувствительной к метаморфозам, плоской

Там принуждали носить пальто,
ибо холод лепил
тело, забытое теми, кто
раньше его любил