Каждый раз, когда я беру в руки какой-нибудь более-менее признанный в фантастическом жанре шедевр, а после остаюсь в состоянии "и чего", испытываю глубокую неловкость, потому что ну как же. В случае с "Освобождённым Франкенштейном", ещё одним нереализованным планом прочтения длиной примерно лет в десять, который всё висел где-то в бесконечном листе ожидания, особенно разочаровало то, что завязка была хороша. Парадоксы времени - не самый мой любимый литературный троп, но всё же это может быть очень интересным. А тут ещё и действие начинается в моём текущем "да вот вчера" - в двадцатые годы XXI века. Забавно, что Олдисс оказался, по-моему, излишне оптимистичным в оценке нашего технологического прогресса. Автомобили на атомном ходу ездить так и не начали, а жаль.

Так вот, изначально сюжет кажется впечатляющим: дотыкавшись палкой в атомные военные технологии, человечество запустило какой-то не тот процесс, в результате чего время и пространство начали расползаться по швам, перемешавшись в лоскутное одеяло, где из сегодня до триста лет назад оказалось также близко, как до завтра, при этом вчера само куда-то ушло в длительное путешествие. Из техасского двора можно случайно выйти в шотландский замок XV века или Швейцарию - XIX, чтобы поболтать с Мэри Шелли. У другого британского автора из довольно схожей идеи появился абсолютно мозговыносящий "Мир, который сгинул", восхитительный в своём шапито, и я смутно надеялась, что здесь будет что-то такое же. А оно не было.

Кто мне виноват, с другой стороны... Но всё равно грустное, что за таким увлекательным началом последовала какая-то свалка из образов и рассуждений, не особенно сочетающихся друг с другом. Разваливается не только линейность времени, но и его вероятности, прошлое и будущее сливаются в "когда-то потом", к ним сверху присоединяются выдуманные миры, и всё это идёт к последнему городу сворачивающейся внутрь себя вселенной. (Забавно, что и это я уже тоже читала, только у Бира концепт был продуман получше. Всё же насколько количество идей и воплощений ограниченно.)

Не могу не отметить, что именно внешне, формой текста роман действительно хорош: он здорово написан и хорошо переведён, в нём много атмосферных описаний и тонкого сарказма, отличные диалоги, которые читать легко и весело. Мои проблемы начинаются в попытках найти под этой формой какое-нибудь содержание, и там как-то, ну. Сомнительно. Не то, чтобы "Освобождённый Франкенштейн" был совсем уж бессмысленным, хотя иногда он действительно скатывается в нагромождение какой-то рефлексии без цели и содержания, не без этого, но вот концепция... Ладно, хорошо, хронопарадоксы, расползающаяся реальность, путешествия между прошлым, настоящим и будущим, оставим, смиримся, вот это всё. В конце концов, это ж практически тот же роман про попаданца, а ждать от этого жанра слишком многого - занятие, изначально лишённое оправданий. Но я не понимаю, как работает авторская задумка даже на уровне концепции, и, похоже, её не понимал даже сам автор, а вот это мне пережить намного сложнее. Мир может быть странным, мир может быть сложным, но он должен быть правдоподобным внутри себя и иметь какое-никакое объяснение работы. Хотя бы минимальное, чтобы его можно было осмыслить без натягивания сов на глобус.

Но здесь его нет.

Главный герой проваливается в прошлое настоящей, реальной Женевы и выдуманного литературного мира Шелли просто потому что. Почему реальный XIX век соседствует с выдуманным, а Шелли живёт по соседству с реальным Франкенштейном, но при этом никогда про него не слышала, хотя про него писали в газетах, которые она читает? Потому что. Как сочетаются между собой две - даже три, если учитывать XXI век, из которого главный герой выпал - реальности в одну? А вот так.

Божечки-кошечки, как же я не ненавижу, когда вместо твёрдой, устойчивой конструкции мира автор подсовывает мне "ну сама додумай, как оно всё работает, раз тебе надо". Почти также сильно, как первое лицо. "Освобождённый Франкенштейн" сделал великолепное и собрал комбо, что, конечно, удовольствия мне не добавило. Если это и была головоломка, которую надо было решать и получить литературный восторг в процессе, я не осознала, в каком месте она вообще начинается и что ей пригодилось бы для того, чтобы быть собранной, на чём торжественно признаю себя хлебушком без всяких мук гордости.

Дочитав роман уже просто из чистого упрямства, потому что чем дело кончится, мне перестало быть интересно сразу после откровения, что все последствия не имеют смысла, ведь вселенная разваливается и в конце её останется только арктическая пустыня, я вдруг осознала, что в последний раз такое же ощущение невнятного недоумения, смешанного с бессмысленностью, у меня оставил "Лёд". Там тоже внутри романа логика повествования вышла погулять и не вернулась, а её отсутствие было замаскировано красивыми формами, описаниями искристых снегов и как бы вечными вопросами о смысле бытия. С которыми при ближайшем рассмотрении не всё ладно. Олдисс бесконечно перемывает кости одной и той же сомнительной идее об ответственности творца перед своим творением в разных его формах: Франкенштейна перед монстром, человечества перед разрушающимся временем, Шелли перед Франкенштейном, и так все эти сомнительные иллюстрации не менее сомнительной концепции как-то куда-то бесконечно перекладываются. И не то, чтобы я уж так сильно была с ней не согласна, потому что действительно, если уж учёный лезет своими грязными лапами в сложные материи, от которых могут наступить жуткие последствия вроде разрыва временных потоков или явления неубиваемых зомби, неплохо было бы подумать о таких перспективах заранее и там как-то законодательные ограничения поставить вроде "опыты на людях мы не проводим, потому что это неэтично". Но я не уверена, что этой несложной идее стоит посвящать триста страниц, остро отдающих тяжёлым привкусом галлюцинаций.

Да, наверное, абстрактно я могу понять, почему "Освобождённый Франкенштейн" стал классическим образцом хроно-фантастики, столько раз переиздавался, занял почётное место в пантеоне sci-fi библиотек и всё вот это прочее, но при этом лично меня книга не зацепила совершенно. Возможно, это именно тот случай, когда не все произведения стареют одинаково хорошо. Или, возможно, это изначально просто был не мой формат. В любом случае, увы, кроме мысленной галочки напротив "прочитала для общего представления, и теперь знаю о развитии жанра больше" выжать мне из романа не удалось ничего. Спасибо, что он короткий, и хотя бы много времени на себя не требует. А так ни уму, ни сердцу.

Какая-то маловразумительная книжка. Сюжет: где-то в будущем происходят разрывы пространства-времени, и главный герой проваливается из своего времени на двести лет назад. И даже оказывается перенесенным из Америки в Швейцарию, в Женеву. И даже вообще оказывается внутри романа "Франкенштейн". Так что может вблизи наблюдать безумного ученого Франкенштейна и его монстра и т.д. Оказывается он там в момент, когда монстр сбежал и совершил убийство маленького брата ученого, но за это убийство судят няню. Герой решает, что нужно точно выяснить, что происходит - желательно ознакомиться с текстом романа, потому что сам он его не помнит. Едет в соседний город - и внезапно оказывается опять в другом времени и в другой реальности, на этот раз попадает прямо к Мэри Шелли, создательнице романа, и прочей компании - Байрон, Шелли... доктор Полидори... Общается с ними. Потом едет обратно в Женеву, и тут его уже арестовывают по обвинению в убийстве ученого Франкенштейна. Но тут происходят опять разрывы в реальности, и вокруг оказывается внезапно потоп и вечная мерзлота. Разбирается с безумным ученым, который тем временем изготовляет невесту для своего монстра. Убивает безумного ученого и преследует монстров, которые уходят в страну льдов. Ну, и их тоже убивает. И остается у пулемета рядом с городом, про который сказано, что он вообще выглядит ни на что не похожим, так что возможно и это опять какие-то разрывы в пространстве-времени и сейчас уже вообще конец цивилизации. Но за это не поручусь. Лично я перестала улавливать логику событий довольно быстро. Ну, то есть, если там у них разрывы в пространстве-времени, ну, допустим... пусть ГГ попадает из Америки XXI века в Швейцарию XIX... Но почему он вдруг попадает в несуществующую реальность литературного произведения? А потом скачет оттуда сюда и обратно? Никаких объяснений от автора. Только утверждения про все те же разрывы. Подозреваю, что автор просто использовал эти сюжетные повороты, чтобы поговорить о всяком философском... о воззрениях всяких своих... Но, на мой взгляд, и воззрения у него даются без четкого определения, какой он все же позиции придерживается, так что трудно что-то воспринять. А то, что вроде бы воспринимается, то - лично у меня! - вызывает какое-то инстинктивное отторжение. Вот, например, не один раз повторенная мысль, что прогресс человечества, в том числе в медицине и в социальных установках, это то же, что и монстр, созданный Франкенштейном, в смысле, как научное достижение это что-то великое, а по последствиям чистый ужас. Ну-ну. Вот прямо звучит чего-то знакомо... где-то я такое уже слышала... Вообще, куда ни глянь, ничего непонятно! Непонятно, почему вдруг Байрон и Шелли лихо рассуждают о социализме и беспокоятся, чтобы он непременно настал. Где Байрон и где социализм?? Автор совсем помешался на почве ненависти к коммунизму! Да вот, Мэри Шелли прямо переживает, будет ли в будущем социализм! А ГГ ее успокаивает, что социализма не будет, его и не обязательно! Потому что при научно-техническом прогрессе все эти социально-классовые противоречия исчезнут сами собой! Да ну, правда что ли? Непонятно, почему вдруг автор решил изображать из Мэри Шелли какую-то проститутку... хорошо, гетеру... Что она прямо готова заняться бурным сексом с первым встречным (в лице ГГ), забыв про своего вообще-то любимого Шелли... Я тут чего-то растерялась и даже посмотрела в википедии, но оттуда не складывается впечатление, что у Мэри Шелли были такие вольные воззрения... в духе расцвета сексуальной революции (когда, собственно, и написан этот опус). Ну, и при чем тут освобожденный Франкенштейн или хоть кто-то - и подавно непонятно.

«Тайны смерти пребудут, не будет лишь нас, Все пребудет, лишь труп наш, остывши, не дышит, Поразительный слух, тонко созданный глаз Не увидит, о нет, ничего не услышит, В этом мире, где бьются так странно сердца, В здешнем царстве измен, перемен без конца…» (Перси Биши Шелли, перевод К. Бальмонта)

Помните, как в «Бесконечной истории» Михаэля Энде (или в снятой пятью годами позже одноименной экранизации Вольфганга Петерсена 1984 года) маленький мальчик становится главным героем той книги, которую увлеченно читает. Кто из нас в детстве не мечтал попасть в мир интересной книги? Талантливый и именитый английский фантаст «новой волны» Брайан Олдисс (1925-2017), автор трилогии «Гелликония», романов «Без остановки», «Малайсийский гобелен» и «Теплица» (см. мою рецензию), нашел способ, как «стать» героем своей любимой истории: в 1973 году (чуть раньше, чем Михаэль Энде) он написал «Освобожденного Франкенштейна» - произведение, которое объединяя в себе черты фанфика и кроссовера, на самом деле является забавной литературной игрой, заигрывающей сразу с несколькими жанрами. Но самая главная особенность романа Олдисса заключается в том, что в его вымышленном мире одновременно сосуществуют как персонажи одного романа, так и его автор вместе с друзьями. *** Не трудно догадаться по названию, что отправной точкой литературного приключения Олдисса стал роман Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818), который многие считают первым истинно научно-фантастическим произведением в литературе. К слову, писатель Джоэл Леви написал целую научно-популярную книгу под названием «Франкенштейн. Запретные знания эпохи готического романа», в которой подробно разобрал, как современная на момент написания романа наука повлияла на его сюжет и на его создательницу.

Перейдем к сюжету. В 2020-м году в мире назревает очередной кризис (удивительным образом Олдисс «попал» в год пандемии COVID-19). Государства заняты поиском тотального оружия, а ядерные испытания на орбите Земли (там они разрешены и ничем не ограничиваются) стали чем-то привычным. Главный герой, американский ученый и бывший советник президента Джозеф Боденленд, как раз занят разработкой оружия. Но вот, неожиданно, ткань пространства-времени не выдерживает очередных испытаний, и открывается портал в другое время и пространство. Боденленда вместе с его оснащенным по последнему слову техники автомобилем переносит в Швейцарию 1816 года, недалеко от Женевы. Страну Джозеф узнает сразу по живописному виду Альп, а вот время, в которое его забросил неудачный эксперимент, ему подсказала газета в местном трактире. Тут же он знакомится с загадочным и молчаливым мужчиной средних лет. Он представляется Виктором Франкенштейном…

«Мне следовало бы повнимательнее отнестись к описанию этого незаурядного человека. При взгляде сбоку его лицо напоминало профили, обычно изображаемые на монетах и медалях, ибо черты его были резки и четко очерчены. А ведь нужно кое-чем выделяться — не так ли? — чтобы твой профиль появился на медали. Чистота, подкрепляемая молодостью, делала его красивым, однако к этой красивости примешивалась и некая свойственная все тем же монетам холодность. Черты его лица были уж слишком хорошо подогнаны друг к другу. Меланхолия, которая с первого взгляда так поразила меня в нем, во многом была заложена в самом его характере».

Вдохновленный встречей с ожившим персонажем, Джозеф решает проследить за Франкенштейном и становится невольным свидетелем встречи ученого с его Чудовищем во время грозы в горах.

«Перед ним из скопления искалеченных сосен вдруг возникла чудовищная фигура. Это был не медведь. Обладая в целом человеческими пропорциями, фигура эта подавляла своими гигантскими размерами, и уж совсем ничего человеческого не было в ее повадках, когда она вдруг резко шагнула вперед из-под деревьев. Вновь сверкнула молния, и тут же на нас обрушился оглушительный раскат грома. Прямо перед собой как на ладони я увидел Франкенштейново чудовище!»

Так Боденленд узнает, что созданный Виктором монстр не только реален, но и убил его младшего брата, и что в этом ложно обвинили служанку Жюстину. Джозеф побывал на суде и лично слышал, как девушке вынесли смертный приговор. Озабоченный творящейся несправедливостью, Боденленд пытается уговорить Виктора рассказать правду о Чудовище суду и спасти невинную девушку, но тот отказывается.

«Что вам ведомо о моих внутренних терзаниях? Стократ усугубленных благородством надежд, которые когда-то я питал, желанием отвоевать у матери-Природы глубочайшие ее секреты, сколь бы ни был темен путь, который мне пришлось бы проторить. Разве заботился я о себе? Всем для меня была истина! Я хотел улучшить мир, передать в руки человека силы, дотоле приписываемые лицемерно сочувствующему вымышленному Богу! Ложем служили мне гробы и склепы — лишь бы суметь зажечь новый Прометеев огонь! Кто достигал когда-либо того, чего достиг я? И вы говорите о моих грехах?»

Как раз в это время случайным образом Боденленд узнает, что неподалеку гостит сама Мэри Шелли (пока еще носящая фамилию Годвин), вместе с поэтами Перси Биши Шелли, лордом Байроном и писателем Джоном Уильямом Полидори. Так удивительным образом смешались не только времена, но и фантазия с реальностью… Джозеф знакомится с молодыми талантливыми людьми и те приглашают его на поздний завтрак. За столом между новыми знакомыми проходят беседы на философские темы. Это центральное смысловое ядро произведения, поскольку именно в этих разговорах, отдавая должное стилю литературы XIX века, Олдисс поднимает важные вопросы, например, об относительности и пластичности Времени:

«В грубом чувственном мире, над которым наука так никогда и не обрела полной власти, Время всегда считалось чем-то уклончивым. В просторечии о Времени говорится как о среде, в которой, вопреки мнению научной догмы, каждый наделен определенной свободой движения. «Вы живете прошлым», «Он опережает свое время», «Надо оттянуть время», «Мы на годы оторвались от конкурентов». Поэты всегда были на стороне людей. Для них, как и для некоторых пренебрегаемых романистов, Время постоянно оставалось чем-то своенравным, расползающимся по жизни, как прихотливая путаница плюща по стенам старого особняка. Или как судьба Мэри Шелли, чье имя прославляют и лелеют немногие, но чья разносторонняя репутация при всех переменах оставалась неоспоримой».

Далее разгорается спор о природе человека:

«— Все будут равны! Байрон рассмеялся и уставился себе на ноги. — Сомневаюсь, чтобы это входило в намерения Бога! Он никак этого не выказывал! — Это намерения не Бога! Это намерения Человека! Пока они могут быть обращены к добру… Человек должен исправить природу, заметьте-ка, а никак не наоборот. Мы все в ответе за этот сказочный мир, в котором нам суждено было родиться. Я чувствую, что грядут времена, когда человеческая раса будет править, как ей и подобает, — словно заботливые садовники, пекущиеся о необъятном саде. А потом, быть может, как и лукиановские герои, мы сможем перенестись на Луну и возделывать ее. И остальные планеты, что кружат вокруг Солнца. — Не думаешь ли ты, что человечеству надо будет чуть изменить саму свою природу, прежде чем это случится, Перси? — робко произнесла Мэри. Она почти не сводила глаз с его лица, хотя он бродил теперь по комнате, сопровождая свои слова энергичными жестами. — Его природа и в самом деле изменится — человек уже дал толчок этим переменам! — пылко вскричал Шелли. — Старый, прогнивший, самодовольный распорядок восемнадцатого века навсегда минул, — мы движемся к веку, когда воцарится наука, когда отчаяние уже не сможет попирать доброту! Будет слышен голос каждого! — Представляю, что это будет за Вавилон! Ваше видение будущего пугает меня, — промолвил Байрон. — То, что вы пророчите, — расчудесно и способствует биению интеллектуальной жизни».

В этом диалоге не только обыгрываются идеи гуманизма и желание видеть в человеке творца своей судьбы, но и признание эволюции его природы, точнее ВОЗМОЖНОСТИ существования человека ИНОЙ ПРИРОДЫ, нежели той, которая была задумана Богом. И тут друзья переходят к обсуждению искусственной жизни:

«— Возможно ли, что машинерия устранит угнетение? — спросил он. — Вопрос в том, что усиливают машины в человеческой природе — добро или зло. До сих пор все, что мы видели, не очень-то обнадеживает, и я подозреваю, что новые знания способны повлечь за собой новое угнетение. Французская революция намеревалась исправить естественный порядок, но почти ничего не изменила. И уж во всяком случае не приостановила развращения власти! — Но это все из-за того, что французы продолжают настаивать, будто в обществе есть верхи и низы. Социализм все это изменит! Нужно только помнить, что как раз нынешний порядок и неестественен. Мы и стремимся к более естественному порядку, при котором исчезнет неравенство. К тому времени, как мы с вами состаримся… — Я раньше застрелюсь!»

Между строк здесь можно заметить отсылку к той позиции, что моралью может обладать только то существо, которое создано «естественно», т.е. Богом, и что мол все рукотворное – заведомо порочно. Оба этих диалога конечно же отсылают нас к Чудовищу Франкенштейна: оно и рукотворно, и неестественно, и порочно (является убийцей). Но так ли это на самом деле? Ведь Чудовище Франкенштейна одиноко и несчастно, в силу как раз-таки своей рукотворной и навязанной своим создателем природы и врожденного уродства (с человеческой точки зрения). А вот как Олдисс описывает тот морально-нравственный базис, который впитал в себя монстр из доступных ему книг:

«Он прочел «Страдания молодого Вертера» Гете и открыл для себя природу любви. Прочел «Жизнеописания» Плутарха и открыл природу человеческой борьбы. И, печальнее всего, прочел он и великую поэму Мильтона «Утерянный Рай», благодаря которой открыл религию. Можете себе представить, какой урон нанесли эти великие книги, заколдовав своими чарами совершенно неискушенный ум».

Конечно, это классический герой эпохи романтизма: борьба, вера и любовь – вот его код. Могло ли отвергнутое всеми, разумное существо, получившее такое «образование» и такую внешность стать другим? Во время своего визита, Джозеф признается Мэри в том, что он гость из будущего и что он знает о той книге, которую она пишет. Он открывает ей тайну ее будущего, ее счастливой любви с Перси и великой славы, которую ждет ее произведение. Между Джозефом и Мэри завязывается кратковременный роман. *Mary Godwin Во время совместной прогулки между Джозефом и Мэри состоялся важный диалог, в котором они обсудили роль творца, поговорили о том, как литература может явно и неявно влиять на будущее, о том, насколько прозорливым стал роман-предупреждение о Франкенштейне и его монстре. Боденленд рассказывает Мэри, как много чудовищ создали «франкенштейны» ХХ века, и к каким последствиям привела их безответственность. В этом месте «Освобожденного Франкенштейна» Олдисс приглашает читателя порассуждать над тем, как зыбка для будущих поколений граница между автором и его произведением, между вымыслом и реальностью. Не важно, были ли Франкенштейн и его монстр на самом деле, важно то, что дает нам этот художественный (?) или исторический (?) образ и от чего предостерегает. Поэтому то, как испытание в ХХ веке мощного оружия рвет пространство-время и смешивает в одной Вселенной писателей, персонажей из их произведений, людей прошлого и будущего – это метафора универсальности ключевых философских вопросов о смысле жизни, бытии, творении, жизни и смерти, и не важно где и кем они задаются. Но вернемся к сюжету. В это время пропадает Виктор. Его невеста и родственники обвиняют в похищении Боденленда и того заключают под стражу. Но суду не суждено было состояться, поскольку нестабильное пространство-время снова совершило скачок. Из-за этого в городе возник потоп, в суматохе которого Джозефу удалось сбежать. Ему повезло, он открыл местоположение Виктора и посетил его тайную лабораторию. Перед ним открылась ужасающая картина, достойная лучших готических романов:

«Фигура эта в общих чертах повторяла контур человеческого тела. Небрежно было набросано лицо с развевающимися волосами, более тщательно изображены гениталии, из вида которых следовало, что рисунок представляет собой женщину. Отступления от обычной человеческой анатомии были намечены красным. На схеме я насчитал шесть дополнительных ребер, что намного увеличивало грудную клетку. Дыхательная система оказалась изменена таким образом, что, вдыхая воздух как обычно, через нос, ее обладательница могла выдыхать его через отверстия, расположенные позади ушей. Увеличенная деталь привлекла мое внимание к коже; хотя я и не мог разобраться в сопровождавших рисунок символах, выглядело все так, словно для того, чтобы сделать наружный кожный покров менее чувствительным, нервы и капиллярные кровеносные сосуды были убраны из внешних слоев эпидермиса — на самом деле такого рода шкура, покрывающая живую плоть, должна позволять своему владельцу легко переносить даже крайние колебания температуры. Был преобразован и мочеполовой канал. Влагалищная область всецело служила делу произведения потомства; на бедре виднелся своего рода рудиментарный, пародийный пенис, через который предполагалось извергать мочу. Я разглядывал эту деталь с известным интересом, думая о том, что она, пожалуй, многое подсказала бы психологу о мыслительных процессах Виктора Франкенштейна на настоящем этапе. Возможно, самой необычной особенностью этой схемы являлся двойной позвоночник представленной на ней фигуры, что позволяло заметно усилить сей традиционно слабый участок. Укреплен был и таз, и это дало возможность нарастить мускулатуру ног. Я подумал о призрачной фигуре, с такой стремительностью у меня на глазах вскарабкавшейся на Мон Салэв, и начал понимать все величие свершений и замыслов Франкенштейна!»

Как оказалось, под угрозой убийства своей невесты и родственников, Франкенштейн пообещал Чудовищу создать ему спутницу. Как раз она и находилась в лаборатории. Интересно, как Олдисс выстроил в романе цепь творцов: сам он создал мир произведения, в котором Джозеф Боденленд встретил Мэри Шелли, которая написала роман о Викторе Франкенштейне, который, в свою очередь, сотворил свое Чудовище. Здесь мы плавно должны перейти к теме цели, границ и цены творения. Между Боденлендом и Франкенштейном завязывается спор. Джозеф хочет уничтожить Чудовище и призывает Виктора остановить свои исследования. Тот же считает, что «Истина» и «Знание» стоят любых жертв и опасностей. В этом диалоге обнажается важная дилемма: работать ли ученому ради человечества или ради истины (как он ее понимает)?

«…Шелли лучше вашего оказался способен понять страстный поиск истины, который превозмогает любые иные соображения в сердце того, кто тщится раскрыть секреты природы, будь то ученый или поэт. Я несу ответственность перед этой истиной, а не перед развращенным обществом. Пусть другие возьмут на себя разглагольствования о моральных соображениях; я озабочен только прогрессом знания. Разве тот, кто впервые впряг ветер в парус, думал о том, что в результате его открытия армады парусников отправятся в захватнические походы? Нет! Как он мог это предвидеть? Он одарил человечество новым открытием, а то, что оно могло оказаться недостойным этого дара, — совсем другой вопрос. <…> Я дарю, я награждаю человечество свои даром — секретом жизни. Пусть оно поступает с ним как захочет».

А как вы считаете: стоит ли стремительно и без оглядки углубляться в знание, если есть подозрение, что оно может иметь трагические последствия? Вопрос сегодня актуален как никогда, ведь именно сейчас в порыве обуздать потоки информации и создать сильный искусственный интеллект, мы можем сотворить такой ИИ, который будет нам неподвластен. Стоит ли оно того? Кто будет нести ответственность в случае не то, что неудачи, в случае упадка человечества или его порабощения? Что, если сегодняшние создатели нейросетей и квантовых компьютеров, словно Виктор Франкенштейн скажут нам однажды: «Мы создали тот универсальный мощный инструмент, который вы просили. Делайте с ним что хотите!» И ведь будут делать ЧТО ХОТЯТ, а не что следовало бы… Тут мы переходим к ключевой мысли произведения, которая умещается всего в одно предложение:

«Человек способен поработить стихии, сам оставшись рабом».

Ч.т.д. Слуга Виктора по приказу хозяина пытается усыпить Джозефа, но тот вовремя меняет бокалы и в результате засыпает сам хозяин лаборатории. Гость из будущего намерен расстрелять Чудовище из пулемета, спрятанного в машине, а также спалить лабораторию вместе с бумагами. Но в этот момент снова происходит разлом пространства-времени, и Боденленд переместившись в новое время и место вынужден преследовать Чудовище и его ожившую спутницу по бескрайним просторам крайнего Севера, пока, наконец, ему не удается настигнуть беглецов. Финал Чудовища трагичен, поскольку перед гибелью оно высказывает все, что думает о человечестве, и к этим словам следует прислушаться:

«Пытаясь уничтожить то, что не можешь понять, ты уничтожаешь самого себя! Только это отсутствие понимания и заставляет тебя видеть большие различия в нашей природе. Когда ты ненавидишь и боишься меня, то веришь, что причиной этому — наши различия. О нет, Боденленд! Из-за нашего подобия выпестовал ты в себе такое отвращение ко мне! <…> Наши Вселенные — одна и та же Вселенная, где правят боль и воздаяние, — хрипло и медленно промолвил он. — Смерть и у меня, и у тебя — это угасание. Ну а рождение. . . когда я впервые открыл глаза, я знал, что существую, — точно так же, как и ты. Но кто я был, где и почему, я не ведал, — точно так же, как и ты! А что до промежутка между рождением и разрушением, мои намерения, как бы ни были они извращены, остаются для меня более ясными, чем, подозреваю, для тебя твои. Тебе неведомо сострадание… <…> Смерть моя будет висеть на вас более тяжким грузом, нежели моя жизнь. Сколько бы ярости я ни накопил, ей не сравниться с вашей. Более того, хотя ты стремишься меня похоронить, на самом деле ты будешь все время меня воскрешать! Однажды освобожденный, я свободен!»

Чудовище Франкенштейна по крайней мере было последовательно и до конца придерживалось своих стремительно усвоенных из классической литературы идеалов и принципов. С этой точки зрения, оно действительно осталось свободным до конца. Но что сказать о его создателе, который с одной стороны был горд собой, что создал метод сотворения искусственного человека, возвращения к жизни мертвой плоти, но при этом сам же не признавал в монстре ЧЕЛОВЕКА. Ученый был заложником собственного эгоцентризма и общественных предрассудков. Для Виктора Чудовище было лишь игрушкой, результатом эксперимента, доказательством возможностей. То, что у искусственного создания могут быть душа, идеалы, цели, мечты, желания – в расчет не бралось. И тут следует задать вопрос самим себе: а где заканчивается ответственность творца? После какой черты творение живет свою собственную жизнь? Когда этично отпускать творение на вольные ветра? Вопросы эти достойны того, чтобы стать поводом долгой дискуссии. Чудовище кричит Боденленду: «Пытаясь уничтожить то, что не можешь понять, ты уничтожаешь самого себя!» Здесь подчеркивается пагубность побега от ответственности за открытое знание и стремление к истине. То, что сотворено - должно быть осмысленно и принято. Невозможно сделать что-то безопасным, не поняв его суть. Уничтожая свое творение, убегая от знания, отказываясь от открытия, творец «уничтожает себя» сразу в нескольких смыслах. Во-первых, он отсекает от себя часть своей любознательной натуры. Во-вторых, обедняет свою жизнь и провоцирует дальнейшее безответственное и трусливое поведение. В-третьих, сделав открытие, но послушно «спрятав голову в песок», как будто открытия на самом деле не было, он делает возможным дальнейшее неконтролируемое использование результатов его работы, что в свою очередь может привести к технологической катастрофе, погубив своего создателя и не только его. В этом главный посыл финала «Освобожденного Франкенштейна» для творцов будущих поколений. Умение видеть пределы своего знания и чувствовать ответственность перед своим НЕзнанием ценили еще древнегреческие философы. Сумеем ли мы обуздать себя? Если ученый в романе Мэри Шелли претендовал на роль «современного Прометея», т.е. безвозмездного дарителя тайного знания, то многие ученые, изобретатели и бизнесмены сегодня являют собой образ «современного Франкенштейна» - т.е. человека, который в погоне за знанием, славой и выгодой готов поступиться ответственностью и осторожностью, переложить проблемы своего зажившего собственной жизнью «творения» на плечи простых людей. * Роман «Освобожденный Франкенштейн» не только забавным образом смешивает XIX и XXI век, реальных людей и вымышленных персонажей, но и показывает, что однажды раскрытые в классической литературе темы могут иметь важное значение для осмысления дня сегодняшнего. Каждый читатель сам выберет, на каком уровне читать это произведение: как забавный фанфик, как неожиданный кроссовер, как приключенческий роман о путешествии во времени или как философскую притчу о проблемах творчества и поисков истины, а также о цене, которую мы вынуждены платить за новое знание. Нельзя сказать, что Брайан Олдисс в «Освобожденном Франкенштейне» сказал что-то новое, ведь в первую очередь он вторит мыслям Мэри Шелли, но та форма, в которую он облек это «признание в любви» к писательнице, увлекательна, оригинальна и заслуживает внимания широкой аудитории. * ОФОРМЛЕНИЕ КНИГИ: КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ: Всем поклонникам творчества Брайана Олдисса и Мэри Шелли. Роман порадует тех, кто хочет познакомиться с необычным фанфиком, а также посмотреть на историю Виктора Франкенштейна и его Чудовища под другим углом.