Стихотворения и поэмы

Есть три больших русских поэта ХХ века, к которым я долгое время не решался подступиться, настолько сложным и высоким воспринимается мною их творчество. Это - Пастернак, Мандельштам и Ахматова. И вот, наконец, я набрался сил и храбрости и переступил Рубикон.

Проблема не в том, что мне нечего сказать о каждом из этих поэтов, а в том, что я же к каждой своей "поэтической" рецензии присовокупляю пародийную стилизацию про бабусю и гусей. И вот тут я совершенно терялся, не представляя, как соединить творчество этих поэтов и гусиную тему. И вдруг сложилось с Пастернаком, надеюсь и оставшиеся когда-нибудь покорятся.

Но к гусям я вернусь в конце рецензии, сейчас - о творчестве поэта. Борис происходил из столичной творческой еврейской семьи, получил очень хорошее образование. С детства он был близок к искусству, его отец довольно известный художник - Леонид Пастернак. Отсюда, возможно, особенная образность и метафоричность, так свойственная его стихам.

В молодости, которая пришлась на исторически-переломное время русских революций, он успел побывать в лагерях символистов и футуристов, но затем обрел свой особый индивидуальный путь и стиль, сделавший его тем Пастернаком, какого мы знаем.

Мне больше всего нравится поэтический цикл, включенный в роман "Доктор Живаго" и примыкающая к ним "Свеча горела", стихи, якобы, написанные Юрием Живаго. О самом романе здесь и сейчас распространяться не буду, это тема для отдельной рецензии, хотя скажу, что мое отношение к нему неоднозначное. А вот стихи там - совершенно замечательные.

Ещё Пастернак состоялся как выдающийся переводчик, и хотя начал заниматься переводами он из-за заработка и жаловался, что они отбирают у него много времени, которое он мог бы посвятить собственному творчеству, они у него просто изумительные. А вершиной в этом виде его деятельности мне представляются переводы пьес Шекспира и "Фауста" Гёте.

Что касается переводов, то обязательно стоит вспомнить "грузинскую тему", Пастернак очень много и плодотворно переводил грузинских поэтов, продолжал это дело вплоть до самой смерти. Может именно грузинская поэзия уберегла, не очень сговорчивого с властью поэта, от бушевавших в годы его жизни репрессий. Но, как бы то ни было, он, как и Булгаков, ареста избежал. Что это было: стечение обстоятельств или личная опека Сталина - сказать трудно, есть разные версии. Но Пастернак пострадал не столько от "кровавого" Сталина, сколько от "либерального" Хрущёва и его прихвостней, когда те устроили травлю из-за "Доктора Живаго". Вот такой парадокс.

Мне Пастернак представляется очень сложным, очень интеллектуальным, но трудоголиком, жаждущим прозрения, а не славы. Подтверждения такому видению я нахожу в его стихах:

Быть знаменитым некрасиво. Не это подымает ввысь.

И просто программное стихотворение его отношения к жизни и творчеству:

Во всем мне хочется дойти До самой сути. В работе, в поисках пути, В сердечной смуте.

А теперь обещанная стилизация. Рискнул взять, ни много ни мало, пастернаковского "Гамлета", не судите слишком строго:

Нет гусей. Бабуся на крылечке, Прислонясь к дверному косяку. Довелось немало бывшей зечке Испытать на прожитом веку. На неё направлен сумрак ночи, Не видать во тьме её гусей. И она взмолилась, «Авва Отче, Охрани меня от чаши сей! Буду ждать гусей своих упрямо, Не согласна на другую роль, И моя неистовая драма, И моя исторгнутая боль Вызовут иной порядок действий, Получу сполна, чего ждала. И пускай всё тонет в фарисействе, Без гусей – и жизнь мне не мила».

Принц слякоти

Пережили таки финальный семинар по творчеству господина Пастернака. Солидно отчитав его на практикумах по синтаксису художественного текста и теперь, имею сказать две вещи.

Первое. Фактурность и влажность Пастернака происходит не от одной только его любви к дождю, грязи, слезам и чернилам, хотя именно она и дала ему "черты интересного портрета". Сжимается всё внутри оттого, что у этого поэтического голоса и природы одна душа на двоих. Одни слёзы и слякоть на двоих, один август и солнечные блики - всё это одна душа. И когда Пастернак пишет о феврале, это не о картине февраля, это о том, что такое быть февралём. В этом нет никакой натурфилософии, никакой мысли, как у короля нет мысли, что он суть народ. Он рождается с этим. В сочетании с гамлетизмом это даёт совершенно сногшибательную царскую осанку, повелевание природой, колдовство, почти чертовщину ("Вальс с чертовщиной" - одна из самых сильных звукописей, которую я знаю. Она настолько сильно перекливается с моим любимым "Вальсом" Равеля, что я ни за что не поверю, что это не иллюстрация).

Второе. Эстетические успехи Бориса Леонидовича - это всё-таки радости первых прочтейний. Если засесть разбирать его тексты всерьёз, понимаешь, что если кто-то и осуществил акмеистический завет Гумилёва о том, что стих прекрасной формы это только полдела без конкретной, новой и целостной мысли, то это как раз дружбан его зелёных дней господин Пастернак. Наш бедный принц умеет прятать в третьих - полувидимых - строках, в неакцентных переходиках и прочих самых достойных для рискованных догадок об этой жизни местах, полудурачливые - полустрашные, полустёртые - полупозерские, но везде и всегда по сути до конвульсивной дрожи серьёзные попытки сдёрнуть с мира тряпки, осветить то тот, то этот угол, застать смысл в самый для него неожиданный момент. Серьёзность Принца накладывает обязательства, заставляет быть ответсвенным за каждое слово. Так что Пастернак очень ответственный поэт. Нет в нём этой обычной для поэтов расхлябанности случайно рассевшихся за столом слов и образов. У кого ещё из перворядных вы найдёте так мало мусора и так мало биографического "я"? Никаких размениваний по мелочам. Плотность воздуха стремится к плотности воды. Холодной и быстрой.

Это – круто налившийся свист, Это – щелканье сдавленных льдинок, Это – ночь, леденящая лист, Это – двух соловьев поединок. «Определение поэзии» Борис Пастернак

Есть авторы, в стихотворные строки которых ты входишь легко и непринужденно. Сразу, с ходу – твое. Тональность, настроение, все близко, понятно.

С Пастернаком не так. По крайней мере, у меня. Я не попадаю с лёту в его мир. Чтобы его прочувствовать, вжиться, мне нужно не одно прочтение. Сначала я слышу только ритм, особый ритм. Ощущение того, что он стремится сказать сразу и много, боясь не успеть, боясь быть не понятым. Это не недостаток, это художественный стиль. А стиль всегда выражение личности автора. И только потом, я начинаю слышать мелодию его стихов. Он очаровывает метафоричностью образов, придуманными им ассоциациями:

Как бронзовой золой жаровень, жуками сыплет сонный сад;

И еще:

Поседев, шелудивеет лед;

И еще, и еще, и еще:

С утра амурится петух; Осенний лес заволосател; И воздух лжив, как слой румян; На ощупь, как пропойца, проходит тень во двор; Луна скользит блином в сметане.

Мне кажется, его нужно читать на вздохе. Набрал в грудь воздуха побольше, нырнул в его мир и, уже не представляешь себе как можно об этом написать иначе, все воспринимается органично, необычайно поэтично и выразительно.

И в завершение: в преддверии Нового года под катом подарок от Пастернака и меня:

ВАЛЬС СО СЛЕЗОЙ

Как я люблю ее в первые дни Только что из лесу или с метели! Ветки неловкости не одолели. Нитки ленивые, без суетни, Медленно переливая на теле, Виснут серебряною канителью. Пень под глухой пеленой простыни.

Озолотите ее, осчастливьте И не смигнет. Но стыдливая скромница В фольге лиловой и синей финифти Вам до скончания века запомнится. Как я люблю ее в первые дни, Всю в паутине или в тени!

Только в примерке звезды и флаги, И в бонбоньерки не клали малаги. Свечки не свечки, даже они Штифтики грима, а не огни. Это волнующаяся актриса С самыми близкими в день бенефиса. Как я люблю ее в первые дни Перед кулисами в кучке родни.

Яблоне - яблоки, елочке - шишки. Только не этой. Эта в покое. Эта совсем не такого покроя. Это - отмеченная избранница. Вечер ее вековечно протянется. Этой нимало не страшно пословицы. Ей небывалая участь готовится: В золоте яблок, как к небу пророк, Огненной гостьей взмыть в потолок.

Как я люблю ее в первые дни, Когда о елке толки одни!