По дороге к концу

«Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в божий храм»

Александр Блок

Ах, скольких читателей обманула милейшая обложка с портретом молодого человека с котиком, окруженного нежнейшими розами! Сколько низких оценок и разочарований! А ведь не бывает роз без шипов, и если присмотреться, то на стеблях роз можно было разглядеть гусеницу. Чем не змей-искуситель в миниатюре?

Итак, грехопадение произошло. Человек изгнан из рая. И перед нами история, мягко говоря, человека неидеального: пьяницы, сквернослова (если не богохульника), порой гордеца, порой – депрессивного нытика, придиры, критикующего всех и вся, драчуна и скандалиста, человека, патологически не способного на верность партнеру (ну, или крайне своеобразно понимающего слово «верность»).

Но тот же самый человек до болезненности честен перед самим собой и перед Богом, по-настоящему предан творчеству - тому, что ощущает как дело всей своей жизни, щедр, великодушен и готов открываться людям и любить, несмотря на неизбежные страдания. Ну и котиков любит, в конце концов , а уже за одно это можно простить почти всё.

Скажете, слишком много всего намешано? Гомосексуализм, отчаянное стремление к Богу, писательские будни с подсчетом весьма скромных гонораров, постоянные мысли о смерти и веселые кутежи, нежность и садистские фантазии (или не только фантазии, кто знает?), ревность и смирение, творческие тусовки и длительное уединение, глубокие чувства к одним и развлечения с другими. Читаешь и понимаешь, что и голландец, как и русский человек может быть удивительно широк. Слишком широк, чтобы быть жить счастливо, в гармонии с самим собой и окружающими. Тут уже не удивляешься, что у Герарда Реве прибалтийские корни, его отцу были близки идеи коммунизма, а его старший брат - профессор русской литературы.

«По дороге к концу», и «Ближе к Тебе» - автобиографические произведения, построенные как романы в письмах. Легко и заманчиво (уж для меня, так точно) представить себя адресатом писем от хорошего друга, который делится с тобой всем - и повседневными мелочами (поездки, дорожные неприятности, встречи, вечеринки, похмелье, рабочие будни и т.д. и т.п.), и мыслями о самых важных для него вещах (вера и религия, путь человека к Богу, размышление о Царствии Божием). Не знаю, почему некоторые критики называют прозу Реве "потоком сознания". "Письма", входящие в оба эти роман, можно назвать несколько хаотичными, но они ничуть не более сумбурны, чем любой последовательный и искренний рассказ умного человека о каком-то отрезке своей жизни. Для меня истории Реве были необыкновенно увлекательным. Чего стоит только описание его встреч с Аленом Роб-Грийе, Генри Миллером (обоих ругал, и с ним хотелось спорить), Лоренсом Дарреллом, Сейсом Нотебоомом (которого я не сразу опознала в малопривлекательном по описанию Реве Н.) и другими колоритнейшими фигурами, В общем, всем вам желаю получать такие яркие дружеские письма!

Но ... написала выше "искренний рассказ" и захотела сейчас зачеркнуть. Поймал меня хитрющий Герард Реве в ловушку! Не для меня ведь были "письма", и не для его друзей-приятелей и не "в стол", а для широкого круга читателей-современников Реве, которые знакомились с письмами в газетах в середине 60-х. Если об этом помнить, то получаем уже не столько роман-исповедь (исповедь - не для людей, для Бога), сколько роман-калейдоскоп, дающий возможность самым разным людям заглянуть в "творческую лабораторию" писателя. И уж так случилось, что в этой самой лаборатории тщательно препарируется вся жизнь творца. Почему же тогда калейдоскоп? Для меня - потому что очень трудно как-то "ухватить" и сформулировать мысли, возникающие во время чтения, слишком многое задевает на эмоциональном уровне. Ну, а еще, как и в калейдоскопе, разные читали видят совершенно разные картины. Романы Реве могут восхитить, растревожить, обезоружить, вогнать в тоску, возмутить, оскорбить, вызвать негодование и все, что угодно еще.

Мне для того, чтобы суметь сказать об этих двух книгах Герарда Реве хоть что-то потребовалось перечитать книгу сразу же, как закончила чтение в первый раз. Только тогда немного отступили эмоции и появились мысли. Я увидела в кажущемся хаосе писем удивительно пропорциональную и гармоничную композицию: Реве виртуозно смешивая эротическое и интеллектуальное, профанное и священное, социальное и глубоко личное, показывает из какого именно сора растет его не ведающая стыда проза. Звучит красивая и грустная мелодия о вечном: Эрос и Танатос, одиночество и (не)возможность близости, прыжок из бездны отчаяния прямо в небо.

А еще - у Реве очень своеобразное и оказавшееся очень близким мне чувство юмора. Ирония (и самоирония) Герарда Реве не всегда очевидны сразу, порой трудно понять, насколько он серьезен в тех или иных оценках или высказываниях, но всегда ощущается, что в словах писателя нет ни высмеивания, ни сатиры, ни заведомых острот (всего того, что идет от агрессии и враждебности), а есть лишь мягкая ирония и грустноватый юмор, в основе которых, скорее, лежат депрессия и некий мазохизм. Один из критиков назвал стиль Реве "романтической иронией" и я склонна с этим согласиться. Если не сам Реве, то его лирический герой Герард (несмотря на Вими, Тигру и случайных красивых мальчиков) отчаянно одинок, но готов это принять как данность, смириться и жить дальше.

Герард Реве шел по своему пути с открытыми глазами, понимая, что жизнь - это дорога к концу и единственное, что можно сделать - это пытаться быть ближе к Богу Тем способом, который был ему дан. Непрестанно писать. Поэтому чернилами на бумагу - кровь.

Домо оригато! Меня зовут Титаю Маровато, и Орэгу-семпай попросил меня прочитать записки «По дороге к концу» какого-то гайдзина. Я не сразу понял, какой именно конец имеется в виду, но довольно быстро догадался. Как это прекрасно, что даже гайдзины не чураются древних самурайских традиций и могут испытывать настоящую любовь к мужикам, как настоящие мужики! В честь этого я даже написал несколько хокку, которыми разбавлю свои мысли, чтобы вы могли на них помедитировать.

В пагоду зашёл
Я с заднего крыльца —
Понравилось мне.
Раньше всё было по-другому. Самураи — сильнее, гейши — прекраснее, а письма — огромные, как Фудзи. Сейчас пойди попробуй напиши такое письмо на несколько страниц, все ограничиваются парой корявых иероглифов, никто даже не приложит к письму ветку красной сливы или чёрной вишни, никакой традиции не осталось. Хотя мне показалось, что гайдзин с трудновыговариваемым именем (Гэрарудзу — ну кто в здравом уме так ребёнка назовёт?) лукавит, как настоящий ниндзя. Вроде как это письма, но на самом деле это статьи для какого-то журнала, а ещё это и не статьи даже, а почти дневниковые записи с мыслями, событиями и восхитительными историями. Получается, что Реве просто даруму валяет, ведь даже у жанра эссе есть определённые рамки и ограничения, например, тема, а в такой свободной форме можно вываливать всё подряд вперемешку, что есть в голове. Удобно, если ничего более определённого написать не можешь, но при этом выглядит, как будто он бесконечно полирует свою катану и разминается вместо того, чтобы ей рубить. С другой стороны, гайдзин говорит: «И что мне безразлично, о чём именно пишут, но очень интересует, хорошо пишут или плохо», это же можно отнести и к его запискам. Неважно, о чём он пишет, потому что это хаотично, гораздо важнее — как. Смысл бытия в хаотичных осколках. А пишет гайдзинский пёс очень даже неплохо.

Дальше...

В книге два "романа (?) в письмах", и их разделение весьма заметно. Во второй части уж очень сильно гайдзин радуется успехам первой книги и пытается их повторить, но, как говорится, можно идеально выписать иероглиф тушью на листке бумаги, засмотревшись на порханье бабочки, а потом бесконечно пытаться повторить его ещё раз специально, но лишь наставить клякс. Под влиянием вдохновения первая книга получилась более обаятельной, и даже почти не оскорбляет мою самурайскую честь, бушующую где-то в памяти крови. Вторая — анекдоты из жизни, истории, которые стремятся удивить и поразить, так что гайдзин старается перещеголять самого себя и эпатировать побольше: тут и странные сравнения (рот, похожий на коровье влагалище, что у вас там за коровы в Гайдзиниях?), и гипотетическая некро- и педофилия с элементами инцеста. Хотя делиться сестрой с друзьями — это хорошо и по-самурайски, тут я одобряю товарищество, даже жалко, что никакой сестры у гайдзина нет, а в мыслях можно что угодно придумать, хоть местного Будду в образе ослика осчастливить братской любовью.

О ронине слух,
Что катана его остра,
Но не в тех ножнах.

Есть два типа самураев. Одни повсюду видят прекрасных фениксов, а другие — только огненный фениксячий помёт. Гайдзин из вторых, мир вокруг него не слишком приятен. Если же что-то из этой картины выбивается со знаком плюс, то автор, как настоящий властный сёгун, стремится этим овладеть. Если ему что-то (или, чаще, кто-то нравится), то он идеализирует это создание или явление, прощая все недостатки. Соответственно, чтобы поддержать гармонию инь и ян, у всего остального он видит только тёмную сторону. Я смотрел как-то фильм, где мальчик повсюду видел мертвецов, хотя он никого не убивал, и духи не должны были являться к нему на татами за кровавой местью. Так вот, гайдзин точно так же везде видит негодяев, недостойных даже хорошего сеппуку. Даже страшно становится, а вдруг он тоже латентный негодяй, раз так на этом зацикливается?

Событийная часть книги (писем? Дневника? Заметок? Записок? Чёртовы гайдзины, вас без чарки сакэ не понять, сами не знаете, что пишете) скучнее, чем «мыслительная», но всё же о ней надо сказать, потому что автор умеет находить биение жизни в минималистичных деталях. Если бы он не был так пылок, то мог бы в этом равняться на нашу японскую прекрасную литературу, но увы. Он смешно рассказывает о нидерландцах за границей, прилежно и брюзгливо считает денежки (особенно чужие), превращаясь иногда из талантливого автора в бюрократа и крохобора, который трясётся над каждым гульденом. Тут ему повезло, что он не из Японии, потому что если бы у нас ему платили по знакам, как в Нидерландах, то за один иероглиф он получал бы куда меньше и сложнее было бы растекаться иидзуной по сакуре. Особенно завидует он писателям с деньгами, а нищебродов любит. Мне даже показалось, что кровный враг Генри Миллер вырвал сердце его матери и оскопил всех его любовников, так сильно гайдзин пышет к нему ненавистью. Но, видимо, причина всё же в другом: Миллер богат и успешен в своём эпатаже, а Реве пытается делать то же самое, но выходит не так громко и иены не сыплются на него с небес золотым дождём. Поэтому Реве выступает островной мартышкой и закидывает оппонента какашками, утверждая, что тот выпендрёжник, пустослов и проповедует не свободу, а распущенность, хотя сам Реве поступает то же самое: ведёт себя вызывающе и любуется, какой он поперечник. Воистину: в чужом глазу и зёрнышко риса рассмотришь, а в своём отравленную катану не замечаешь.

Не розовым цветом
Сакуры нежной росток
Зацвёл по весне.

В первой части истории более осмысленны и привязаны к временным рамкам, во второй — просто накиданы, чтобы не молчать. Многие из них играют на эпатаж, какие-то интересны сами по себе. Гайдзин лукавит или действительно маловато медитирует и не понимает себя, когда говорит, что истории с ним всегда интересные, а с другими такого не происходит. Ведь рассказывает он в своей ниндзявой хитрости совсем другое: истории, которые произошли с другими, весьма неординарны, а его же приключения по пьянкам и знакомым довольно скучны. Сравним. Истории гайдзина: он нашёл дохлого зайца, он забыл чемодан (потом вернулся за ним, но чемодан даже никто не припрятал под распашистой хакамой), он посрался с другом из-за котика, он ходил в зоопарк, он бухал, он хотел бзднуть, но вышло с подливой. Истории про его знакомых: ронин отпилил сук, на котором сидел, в буквальном смысле и, падая, повредил себе пипиську или ронин так выкаблучивался перед гейшами, что прижёг свой стебель бамбука утюгом. Гораздо больше страстей.

Заметки о жизни у Реве куда интереснее самой жизни. Например, он хорошо описывает муки творчества, бессилие и затишье перед тайфуном вдохновения. Ругает телевизор и прочие средства информации, которые предоставляют готовые решения на всё и вся, полностью оболванивая юных кунов, которые не могут больше воспринимать что-то сложное и думать своей головой. Много ядовитых оценок он даёт обществу и окружающим. Тут Орэгу-семпай меня просил поязвить насчёт слова «нелицеприятный», и я честно посмотрел его значение в словаре — «беспристрастный» (в переводе Реве почему-то не так). Беспристрастным очень хочет показать себя гайдзин, но не получается, поэтому всё у него окрашено в разные оттенки отторжения или обожания. Хотя иногда он сам начинает подозревать самого себя (хорошая практика ниндзя! Никому нельзя верить!) в лукавстве и говорит про недоверие к собственным мотивам. Может быть, когда-нибудь он достигнет просветления, зачатки есть. С другой стороны, он называет эти записки «литературной исповедью», но я уверен, что это «Исповедь маски», которую уж точно почитайте, батюшка наш Мисима протухший мисо не напишет.

Вихрь в поле прибил
Колосья к земле. Стебелек
Трется о стебель.

Интересно взглянуть на мир глазами человека, который заносит сакуру через чёрный ход не потому, что среди самураев так принято, а по зову внутренних духов. Картина вырисовывается довольно характерная, если спроецировать её на моих знакомых ронинов, которые тоже любят ходить по тёмному пути. Он верит в гороскопы, крайне язвителен с людьми (как в гайдзинском отличном тематическом сериале Vicious), пассивно агрессивен, ищет подтекст в каждом дуновении ветра, анализирует и оценивает любое движение и слово человека и в целом большую часть времени занимается либо рефлексией, либо поиском потенциальных партнёров и «своих». Тех, кто не в теме, он любит поддразнивать, «своих» же, независимо от пола (кстати, он не брезгует и прекрасными гейшами, а не только любитель бамбуковых стеблей), защищает и холит. Эпатаж и похоть маскирует под термином «ревизм», который объясняется довольно смутно, больше же всего его возбуждает собственное воображение, в котором есть и идеальный сферический эро-самурай в вакууме (он же Беспощадный Мальчик), и бог (с которым что-то странное, наверное, из-за переводчика, потому что Реве посыпает гнилыми соевыми бобами тех, кто пишет его с большой буквы, но в его тексте бог всегда с большой). Стихи-псалмы в конце книги я оценить не смог, потому что это не поэзия, европейцы вообще в поэзии ничего не понимают. Вот хокку — это да, а тут какая-то опять попытка поразить и сделать покрасивее. Не наше это.
---------------
Я хотел бы написать больше, но выпил слишком много сакэ и мне явилось страшное видение: как Реве сидит один в пустой грязноватой кухне под мигающей лампочкой и взахлёб сам себе рассказывает эти истории, толкает себя рукой в бок и говорит: «Ну первая же книга прекрасна, я даже премию получил, ну же, ну!..» Не хочу так же, поэтому откланиваюсь и влагаю в ножны кисточку для письма. Надеюсь, Орэгу-семпай будет доволен моей работой. Он обещал выдать мне за неё таинственных «пидзудюрей». Надо бы узнать их курс к иене.

Я люблю усталый шелест Старых писем, дальних слов... В них есть запах, в них есть прелесть Умирающих цветов.

10.02.2017, где-то на юге западной Сибири.

Здравствуй, дорогой друг. За окнами адский мороз (-30!), и если и есть на свете Боги, то они заключили меня в этот Етунхейм только для того, чтобы я написала ответ на ворох твоих яростных писем. Конечно, нас разделяют. Временем, расстоянием, твоей скоропостижной и несвоевременной кончиной, но все это только для того, чтобы однажды, мой незнакомый друг Герард, ты получил мой ответ в той или иной форме - если ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду. Не так чтобы я верила в жизнь после смерти, рай, ад, и прочую вашу католическую-христианскую-религиозную кашу, которой меня кормили с детства и которая скоро полезет у меня из ушей, нет. Ни за что. Впрочем, я ни в коем случае не осуждаю твое пристрастие к именно этой конфессии - ни одна религия, кроме католицизма, не дает такого обширного и практически легального доступа к хорошеньким юным котикам всех сортов и расцветок.

А вот твое отношение к каминг-ауту меня смутило. Судя по твоим письмам, ты не испытывал по этому поводу почти никаких эмоций - конечно, люди, перед которыми ты выступал на конференции, особо ничего не значили, но умиротворение, которое сопровождало тебя на этом нелегком пути, воистину достойно того, чтобы преклонить колени и наречь тебя мастером. Отсыпь мне своего спокойствия, Герард. Отсыпь мне своей непоколебимости - уверена, там, где ты сейчас находишься, их у тебя достаточно и они тебе не очень-то нужны.

Безусловно, тебя выручало то, что ты был пьян практически все это время. И, невзирая на это - ведь волшебный алхимический алкоголь должен был взбудоражить твою кровь, твои Соки - ты пишешь об этом так равнодушно, как будто это произошло и не с тобой вовсе. Видит Господь (конечно, я агностик), описанию завтрака в придорожной забегаловке ты уделяешь больше времени, чем своим чувствам, а разве не в том ли состоит прелесть эпистолярного жанра, как в бесконечном просторе для самокопаний, которую он дает всем бедным любителям котиков? А ты говоришь только о еде и деньгах, как будто ты и не писатель вовсе, милый Герард, а министр питания и министр финансов в одном лице.

Что до твоей идеи с поощрением Трудов Писательских, должна сказать, что от этого пострадаешь в первую очередь ты сам. Безусловно, я рада, что "По дороге к концу" помогла тебе поправить свои дела. Но, тем не менее, будь литературный труд финансово привлекательным, в журналы бы подались коммерсанты, которые имеют тенденцию писать не ради искусства, как это делаешь ты, и даже не ради успокоения своего писательского зуда, а исключительно ради удовлетворения нужд публики. И тебя, с твоей тонкой и не всем понятной иронией, с твоими странными метафорами и рассуждениями о Природе Бога, те самые журналы оставят на задворках, и лишат тебя даже тех убогих сумм, на которые ты так регулярно жалуешься. Потому что у них будет все. что любит простой люд - как у нас сейчас принято говорить, хавает пипл - кровь-любовь, цитаты из пошлых анекдотов, над которыми ты бы не стал смеяться, даже если бы допился до абсолютно невменяемого состояния, и, конечно, столь любимые человечеством сопли с сахаром.

Когда у людей будут пошляцкие шутки, им будет совершенно не до твоих Отношений с Богом. Кстати о них. Неужели ты думаешь - несмотря на твою божественную природу, и вот это все - что Богу настолько есть до тебя дело, чтобы думать о том, на какой поезд тебя посадить, и в какую гостиницу воткнуть твою бренную тушку? Уверена, он занятой парень, куда более занятой, чем мы с тобой, и есть все шансы, что такие мелочи он доверят либо его величеству случаю, либо сонму ангелов, которые, по сути, собой его величество случай и являют. Все зависит от веры. Или точки зрения.

Послушай совета от старого друга. Вместо того, чтобы решать, что тебе лично сделал Бог, пристрой свои Тайные Части Тела в достойные тебя Тайные Отверстия. Это отвлечет тебя от ненужных мыслей и лишних рассуждений, явно спровоцированных - trust me, I'm the Doctor - алкогольной интоксикацией, пару раз почти перешедшей в Delirium Tremens (1). Впрочем, если ты считаешь, что этой чести достоин лишь сам Господь, понимаю причину твоих проблем - в наши дни очень трудно найти хотя бы богоподобного кандидата. Пусть и с длинноватыми ушами.

Конечно, я много тебя ругаю. Но как же грустно мне было слышать от тебя о смерти твоей матери! Твои письма, твои псалмы, словно ядом, пропитаны неисчерпаемым чувством одиночества, и я почти отравлена им. Но у меня есть отличное противоядие. Вера в то, что сейчас ты рядом с теми, кто тебя любит. Очень надеюсь, что это хорошее место. Место, где воссоединяются разлученные котята.

(1) Delirium Tremens - Белая горячка.