Былое и думы (Главы из книги). Что делать?

Помню, очень долго мы проходили это произведение в школе, учительница подробно объясняла этот роман. Писали сочинение, было несколько тем по книге. На какую тему я писала, сейчас ни за что не вспомню. Помню только, что в школе мне эта книга более-менее понравилась, хотя без восторженных возгласов. Сейчас...
Первое, что я заметила - у писателя совсем другой русский язык. Он не лучше и не хуже нашего сегодняшнего, он - другой. И меня это напрягало. Не выражают сейчас свои мысли, начиная с самого корня, с подноготной. Не объясняются вокруг да около, если следует сказать одно обидное, но доходчивое слово. Манера говорить, поведение героев, манера их держать себя хотя бы среди друзей - всё это отличается от того, как ведём себя мы сегодня. Первые страниц 100 за всем этим интересно наблюдать, а после я подгоняла писателя быстрей решить книжные вопросы героев. Пространные речи Веры Павловны заняли значительный объём книги.
А потом... у меня и вовсе пропало уважение к главной героине. Она хватается за жизнь, хочет попробовать себя везде, и вряд ли будет чем-то заниматься серьёзно долго. Швейная фабрика, медицина, открытый магазинчик... Понимаю, что у девушек в то время не было возможности попробовать себя в этой жизни. Но вот это "познаю себя" в исполнении Веры Павловны, включая личную жизнь, создаёт ей репутацию попрыгуньи-стрекозы. Книга не заканчивается смертью героини, впереди ещё целая жизнь. Интересно, в роли кого попробует выступить Вера Павловна через год-другой?
Чернышевский с особенной любовью описывает швейную мастерскую главной героини, как мини-модель будущего социалистического общества. Помню, в школе мы на уроках лит-ры разбирали эту часть сюжета по косточкам. Интересно, знал ли Чернышевский, что у этой мини-модели социализма был предшественник Роберт Оуэн, который разорился на светлой мечте о лучшей жизни? Меня, правда, покоробило, как Оуэн сказал «практика показала невозможность поспешного образования коммун из крайне несовершенного человеческого материала». Видимо, он и подумать не мог, что люди во все времена одинаковы, меняются только технологии. А в школе, помню, нам указывали на тот факт, что швейная мастерская В. П. - это мечты писателя о нашей стране в будущем.
Думаю, не надо тут писать ещё одно школьное сочинение на эту книгу. Скажу только, что я разочаровалась. Книга крайне политизирована, хотя это и покрыто вуалью личной жизни В. П. Я не разделяю взглядов главной героини, не хочу слушать её сны. Она мне не нравится, как не нравится и сам роман.
У меня всё!

Нужно ли говорить, что мне, человеку, учившемуся в советской школе в 60–70-е годы, уже довелось не только читать этот роман (правда, не целиком, а только то, что было в хрестоматии — если я не ошибаюсь и на самом деле этого романа в хрестоматии не было...), но ещё и выучивать какие-то отрывки наизусть и читать его на уроках литературы ролевым способом (кажется я читал за Кирсанова, а вот что именно, уже не помню). В общем, помню, проходили, сны Веры Павловны вслух читали и что-то там обсуждали.

Дальше...

И хотя в памяти с тех времён мало что от этой книги осталось, однако общее впечатление сохранилось. И нынешнее восприятие книги мало отличается от отношения подростка к ней. Книга написана тяжеловесным и напрочь лишённым литературности языком. Впрочем, сам автор в тексте своего романа об этом говорит, т. е. это не случайная ошибка Чернышевского, а намеренно выбранный им литературный приём. Ну и, поскольку литературная форма книги не слишком привлекательна, то продираться к содержанию, к мыслям и идеям приходится уже старательно, с использованием собственных волевых качеств.

В первой трети своего объёма мы в общем-то имеем книгу бытовую и прозаическую — молодая девушка испытывает страдания от гнёта матери в родительской семье и стремится выйти из-под этого давления. А вот дальше наш роман превращается в книгу коммунарскую, ибо ничем иным, кроме как коммуной швейная мастерская Веры Павловны быть не может — девушки и живут вместе, и их быт совместный, и доходы распределяются по-коммунарски — всем поровну. А затем Чернышевский просто продолжает раскручивать вот эту коммунарскую линию, показывая читателям дальнейшие варианты развития отношений между близкими людьми для решения вопросов личной любви и семейной жизни.

Понятно, что раз в названии книги стоит знак вопроса, то автор старается дать ответы на этот заголовный вопрос — что делать? Т.е. подсказать молодому читателю-современнику возможные варианты поведения и приложения своих сил.

Образ революционного аскета и фанатика Рахметова понадобился в романе скорее всего как раз в качестве намёка, что такого рода люди тоже в будущем могут понадобиться и потому их появление желательно. Хотя сам Рахметов у меня особой симпатии не вызывает — фанатик любой идеи является фанатиком и стоит всегда особняком.

Не скажу, что получил большое удовольствие от нынешнего прочтения книги. Однако удовлетворение типа «Я сделал это!» всё-таки было. И считаю, что книга эта для восприятия её смыслов в подростковом возрасте мало пригодна. А вот взрослый читатель вполне может и прочитать, даже и в наше время — вдруг пригодится.

А я вот книжку эту так и не полюбила, несмотря на то, что читала в очень хорошем издании с подробными комментариями и пояснительными статьями. Ну не люблю я романы с ходульными, от начала и до конца выдуманными персонажами.

Вера Павловна, Лопухов и Кирсанов должны нам представить, кто они такие, новые люди. И что же они представили? Любовный треугольник? Чаепитие со сливками? Мастерские швейные? Разумный эгоизм, над которым так издевался Достоевский в образах Лужина и Лебезятникова? Да это все настолько искусственно, написано таким стилем, что тоска берет.

А Рахметов с его странными идеями: я ем говядину потому, что её ест простой народ, а ананасы не ем? Да простой народ говядину по праздникам ел, об этом барин не задумывается.

А сны знаменитые? Да это же ужас, что видит в 4 сне Вера Павловна, наивный и дикий ужас! Всё скопом, всё у всех на виду, эти парочки, которые ныряют за занавесочки позаниматься любовью, эти старики и дети, которые остаются дома...

Нет, не моё. Я к этому отношусь примерно как Набоков в 4 главе "Дара"

Чернышевский, будучи лишен малейшего понятия об истинной сущности искусства, видел его венец в искусстве условном, прилизанном (т. е. в антиискусстве), с
которым и воевал, -- поражая пустоту.

В знаменитой ленинской фразе “Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию” центр тяжести приходится на точку, разделяющую два предложения, – в ней все (или почти все) события, тревоги и мысли “Былого и дум”. Автор этой книги, отсутствующий в школьной программе по литературе и как-то боком, неприкаянно стоящий в курсе истории, сегодня мало кому интересен. Узок круг читавших “Кто виноват?” или “Сороку-воровку” и страшно далеки те люди от народа, а про герценовскую газету “Колокол” многие в первый и последний раз слышали в восьмом классе. Между тем, в первое десятилетие эпохи Освобождения (1856-1866) подпольно ввозившийся в Россию “Колокол” читала вся страна, от правительственных верхов до уездных предводителей дворянства. “Фитиль” того времени, он, в отличие от советского плюшевого аналога, бичевал и “поджаривал” чиновников по-настоящему. Годы всероссийской славы Герцена окончились шумным разрывом с большинством образованной публики из-за польского вопроса, а вскоре скончался и сам знаменитый лондонский изгнанник. В своих мемуарах он почти не касается главного дела своей жизни, что характеризует его лучше многих слов. “Былое и думы” – книга о долгом пути, роман воспитания чувств и философский трактат, исповедь разочарованного человека и дневник очень личных наблюдений и переживаний.

Создавалась она частями с 1852 года, иногда Герцен писал большими кусками, порой крохотными главками. Хорошо заметны перепады авторского настроения, от злой иронии до патетической грусти, и эволюция стиля, совпадающая с общей тенденцией развития нашей литературы: от многословного бытового романа с дядюшками и ритуалами чаепития к чувствительному натуралистическому повествованию, а позже – к идейному роману-беседе. “Былое”, воспоминания, перемежается с философскими отступлениями (“думами”) – о русской жизни, природе власти, ходе истории, важнейших событиях современности.

Симпатичная черта Герцена: способность передать правдиво свои мысли и чувства в конкретный отрезок жизни, не перевирая и не анализируя их с учетом последующего опыта. Детство мы видим глазами ребёнка (очень развитого и наблюдательного), Московский университет – через призму философских исканий и безобидных приключений молодого автора, тюрьму и ссылку чувствуем кожей осуждённого. Незабываемы портреты современников – Грановского, Чаадаева, царя Николая, Хомякова и других – без цитирования этих фрагментов не обходится теперь ни одна книга об эпохе. Вероятно, проницательность Герцена, острый и сосредоточенный ум, сделавший его гениальным публицистом, происходят из уединённого детства, тесного семейного круга, где тон серьёзности и протокольной мелочности задавал самодур-отец. Но отсюда и особая чувствительность, даже надрывность переживаний Герцена, характерная для юношей тридцатых годов. Сейчас так не чувствуют, не говорят, не поступают и не думают, оттого и читать о молодости Герцена чрезвычайно увлекательно – он пришелец с утонувшего континента, исследованного Лотманом.

Порывистый и увлечённый идеями свободы и справедливости, витавшими в воздухе после 1812 и 1825 годов, Герцен всегда предчувствует недоброе, плохое – и оно регулярно случается. Семейные трагедии чередуются с идейными разочарованиями и в середине жизни главные из них: смерть жены и крах либеральных воззрений Герцена, крах утопии западного революционного проекта. О первом – почти документальной точности горький отчёт, о втором – трезвые рассуждения, звучащие справедливо и теперь.

“Былое и думы” ещё и одна из первых книг о нашей эмиграции. Русский эмигрант, проклинаемый на родине и не востребованный на чужбине, типический и сохранившийся до нашего времени вариант “лишнего человека”. В Ницце и Женеве, в Лондоне и Нью-Йорке, в Шанхае и Гонконге для него остаётся лишь нестерпимая скука, создание драм на ровном месте, дрязги личной жизни и вмешательство в чужие отношения. Состояние вечной подавленности, отчуждения от привычных дел, ломка мировоззрения приводит к трагичным перекосам, вроде “брака на троих”. Связь жены Герцена Natalie с поэтом Гервегом, а позже и роман самого Герцена были у всех на виду, бесконечно обсуждались и осуждались. Не могло пройти мимо и правительство, которое и тогда и сейчас обожает выставлять своих врагов гуляками и извращенцами, забывая о куда больших собственных грехах.

Русское правительство и бессмертная бюрократия – теневой герой книги, за что её так любили советские литчиновники: можно давать читать школьникам, правда только до того места, когда выясняется, что на Западе немногим лучше, и революционный прогресс устремился в никуда. Острое и размашистое герценовское перо вспоминает русских столоначальников то с иронией, то в замешательстве, то со злобой, но враг Герцена не они, а сам главный бюрократ, император Николай. Его автор ненавидит увлечённо, почти по-женски, когда отвращение на уровне физиологии, от “взмыленного” лба и холодных безжизненных глаз. Герцен выносит приговор николаевской эпохе за удушливую и развращающую молодое поколение атмосферу, искалечившую так много замечательных, подававших надежды людей. В эмиграции он видел нервного Энгельсона (этакого недо-Достоевского), слишком книжного для жизни, Сазонова, вечно носящегося с проектами и статьями, но так ничего и не сделавшего, Головина, у которого все хорошие склонности ушли в буйство и нелепицу. Он видел, как угасали Белинский, Вадим Пассек, как пришиблен был Тургенев – эпоха прошлась немилосердно по всем своим детям, а некоторых и вовсе переехала насмерть…

Тем и ценны сейчас мемуары Александра Герцена: духовный и идейный путь молодого человека в России в них показан со всеми поворотами, взлётами и падениями. Смешно слышать, что опыт Герцена устарел, а проблемы “Былого и дум” остались в бородатых временах. Да всё то же самое: и метания молодости, и умные книжки в университете, и столоначальники, тянущие лапы в каждое дело, и скука смертная, и дикость русской жизни, и даже эмигранты из Лондона ручкой машут. А книга Герцена остаётся вечно прекрасной, читаемой с наслаждением, в негодовании и задумчивости, настоящей и актуальной классикой.

Одна из любимейших книг! Это один из немногих случаев, когда практически всё в книге вызывает абсолютное эмоциональное и логическое приятие. В самом деле, этические принципы Чернышевского и новых людей – это идеальный вариант. Действительно, именно так и надо относиться к людям. И в то же время этот идеал абсолютно реален, в нём нет ничего сверхъестественного, он выгоден всем. И реальные живые люди, придерживающиеся этих принципов (не забываем, написанное в книге - модель. Реальность может не на 100 процентов этой модели соответствовать) приятны в общении и жизнерадостны. И самое главное, что эта этика построена на доверии к людям и любви к ним. Другие варианты этик в той или иной степени построены на идее, что человек по сути своей - редкостная скотина и без дополнительного воздействия кнутом и пряником так этой скотиной и останется. А Чернышевский уверен, что человек сам по себе очень даже ничего, что только достаточно поганые условие жизни и кривое устройство общества заставляет человека действительно быть скотиной. И эта вера в человека, эта уверенность в том, что люди – это не твари дрожащие, заставляет Чернышевского предъявлять к людям очень высокую планку. До высот Веры Павловны, Кати, Лопухова и Кирсанова подавляющему большинству населения планеты Земля как до Луны пешком, а он считает, что это просто необходимый минимум (и правильно считает). Уважения они, бесспорно, достойны, а вот восхищаться следует Рахметовым.
И ведь, что характерно, Чернышевский любит вполне реальных людей, а не идеальные абстракции, существующие только в воображении высокодуховных или приземлённо-бытовых учителей жизни. Он, наверно, одним из первых обратил внимание, что не существует абстрактного человека вообще, мужчины вообще, женщины вообще, а есть разные люди, отличающиеся хотя бы типом нервной системы. И чёткое отделение общепригодных этических принципов от индивидуальных неповторимых рецептов счастья – это тоже то, что, пожалуй, впервые удалось Чернышевскому.
Ещё здорово то, что автор начисто лишён псевдоромантической дури. Он не пытается сделать своих положительных героев идеалами, лишёнными милых человеческих слабостей. Да, Вера Павловна будучи юной и красивой девушкой любит сдобное печенье и сливки с добавлением чая. Это до ужаса не романтично, но ничего страшного в этом нет. Это можно простить, более того, это даже и прощать не нужно. И при этом Чернышевский без снисхождения воспринимает действительно серьёзные, непрощаемые человеческие недостатки. Редко кому удается сделать такой эмоционально привлекательный образ действительно хороших и положительных вещей и не подать своим читателям завёрнутую в привлекательную романтическую обёртку гадость.
Ну а уж за мысль: «Будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести: настолько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением ваша жизнь, насколько вы умеете перенести в нее из будущего. Стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его...» совсем гениальна. Этот беспросветный, пуленепробиваемый и при этом логически обоснованный оптимизм – пожалуй, наиболее приемлемый эмоциональный подход к жизни. А ведь эту жизнеутверждающую, оптимистичную, весёлую книгу он писал, сидя в одиночке Петропавловской крепости! Моё самое искреннее восхищение автору! Кстати, сам Чернышевский в свою жизнь много из будущего перенёс. Его представления о равенстве, равноправии, отношениях между людьми до сих пор для многих слишком радикальны и непостижимы, к сожалению.
Отдельно хочется повосхищаться стилем и слогом. Ведь не первый раз «Что делать» читаю, ведь перечитываю уже, а всё равно смешно. Его смачный гоголевско-герценовский юмор прекрасен. Ну а уж смачность в сочетании с тонкостью – вдвойне. Ещё мне бесконечно импонирует абсолютная логичность Чернышевского, подробнейшая аргументация всех поступков и решений его героев. Видимо, именно за счёт этой логичности лично для меня «Что делать» читается гораздо приятнее многих других, может быть, более совершенных в чисто литературно-эстетическом плане книг.
А вообще «Что делать» - удивительная книга. Она как безупречная тест-система, отделяющая своих от чужих. Наиболее близкие друзья к ней относятся с симпатией, а если ещё не читали её, то с большой долей вероятности могут её положительно воспринять. А вот если человек «Что делать» не любит, то при прочих равных условиях это повод задуматься, по пути ли нам. Слишком уж мировоззренческая это вещь, несмотря на кажущуюся лёгкость.
А вообще очень трудно писать восторженно-положительные рецензии. Львиная доля восторгов всё равно останется непонятной. «Что делать» надо читать самим!

Честно говоря, это уже второй подход к книге. Первый был лет 17-18 назад, когда надо было читать отдельные главы в рамках курса русской литературы 19 века в университете. Тогда почему-то книга запала в душу. Собиралась я долго, но дошла!
Сложно сказать, чего в книге больше - былого (мемуарная часть) или дум (философские размышления), но в целом она выглядит очень гармонично. Иной раз автор описывает всё, как помнит, иной раз больше ударяется в отвлеченные размышления, описывая многих людей, с которыми столкнулась его жизнь.
Темп повествования плавный, так и предлагает поразмышлять вместе с автором.

Я так долго откладывала эту книгу в полной уверенности, что размышления революционера будут мне не особо интересны. Как же я непростительно ошибалась, как же я зла сейчас на стереотип «революционер=скучные речи»!

«Былое и думы» - интереснейшее жизнеописание очень сложной личности, живое, цельное, захватывающее. Эта книга о радостях и горестях, надеждах и разочарованиях, счастье и потерях, об одиночестве в толпе, о вере, о мечтах и борьбе со всем миром в служении этим мечтам. Как пишет сам Александр/Искандер Герцен:

Мемуары представляют собой прекрасный слепок эпохи, раскрывающийся в калейдоскопе личностей и описаниях повседневности. Студенты, бунтари, философы, революционеры, политики, писатели и их спутницы сопровождают нас по России, Италии, Франции, Англии первой половины 19 века. Герцен рисует для потомков портреты выдающихся людей того времени – Белинского, Чаадаева, Бакунина, Аксакова, Печерина, Оуэна, Гарибальди, Прудона, Орсини, Карлейля,..

Атмосфера «Былого и дум» непередаваемая, она словно окутывает и погружает в прошлое, но в то же время не позволяет оторваться в полной мере от настоящего, заставляя ежеминутно сравнивать государственные институты, столичное и провинциальное общество, чаяния людей столь разных и, одновременно, столь близких эпох.

Читается произведение на одном дыхании, как хороший роман. Шикарная книга, искренняя исповедь сына своего века – революционера-романтика.

Дальше...

Александр Иванович Герцен (25 марта 1812, Москва — 9 января 1870, Париж). Фото 1861 года.

Герцен с детьми – Александром, Натальей и Ольгой.

Николай Платонович Огарев (1813 — 1877), дальний родственник и ближайший друг Герцена.

Флаговый заголовок первого номера журнала "Колокол" от 1 июля 1857 года

Страница второго номера журнала «Колокол» от 1 августа 1857 года.

Издание книги "Былое и думы" под псевдонимом Искандер, 1862 год, Лондон

Чернышевский, точнее один из снов Веры Павловны, был исключен из школьной программы когда я учился в школе, потому что учился я в старших классах в лихие времена перестройки и развала союза, как пережиток коммунизма. Так что долгое время, проезжая в метро станцию "Чернышевская", я ни разу не задал себе вопрос "Что делать?") А ведь Владимир Ильич Ленин очень уважал это произведение. Возможно из-за этого его и не стали преподавать в агонизирующем государстве.
Но даже когда я узнал о том, что Чернышевский написал "Что делать?", читать его не тянуло. Я почему-то сам для себя решил, что там конкретные указания описываются, что надо делать. Это заблуждение во мне сидело и когда я начал читать книгу, когда дочитал до середины и даже не задолго до окончания ее чтения. До последнего надеялся получить ответ на этот вопрос.
Давайте, все-таки, тем не менее, вернемся к началу.
А начало, на самом деле, резко захватывает внимание весьма необычным для своего времени описанием одной некрасивой ситуации на одной из светских тусовок. Нашу героиню, Веру Павловну, нагло обсуждает группа мужичков, лишь один из которых оказался в силах покинуть эту компанию и тем самым защитив свое право называться мужчиной, а не мужичком. Один из них вызвался на спор охмурить Веру Павловну, молодую особу из небогатой семьи. Особая тонкость момента заключалась еще и в том, что сам-то он был сыном купеческой четы, у которых состояла на службе матушка Веры Павловны. Вера Павловна отказывала разным выгодным женихам, отказала и этому типу, тем более что стало ей известно о том споре. Тем не менее, матушка, также получившая эту информацию, все-равно настаивала на том, чтобы дочь не артачилась перед столь выгодным женихом, хоть и был он и не очень выгоден. Вера же Павловна категорически уперлась и вовсе ушла из дома, по сути пойдя за неким медиком, который обещал ей устроить жилье и даже найти несложную работу. Первое противоречие. Столь целомудренная девушка с легкостью ушла с в сущности неизвестным мужчиной.
И вот тут, наверное, начинается интересно для Владимира Ильича. Девушка обнаружила в себе коммерческую жилку. Завела свое дело. Все происходит на фоне трендежа о неких новых людях, представителями которых являются все положительные персонажи. Эти самые новые люди не хотят жить по старому. Лучшие мужчины из их тусовки почему-то явственно пропагандировали феминизм, выдаваемый за равноправие.
Периодически господин Чернышевский обращается к читателю, довольно еденько называя его "пытливый читатель". Поначалу я вместе с автором подхихикивал над этим "пытливым читателем", но постепенно начал вставать на его сторону, уж больно автор перегибал палку и был жесток. Почему-то сразу подумалось, что ленинская "кухарка, которая может управлять государством", родилась именно под впечатлением от сего произведения. Однако, чем дальше, тем явнее автор уже не намекает, а прямым текстом говорит что брак это тоже пережиток старого общества. А в новом обществе все будут свободны, в том числе и от уз брака.
Бдительным человеком была выявлена ключевая неточность в моих суждениях, выделенных теперь цитатой:

Вера Павловна повлияла положительно на некую "даму в трауре", и она-то, сняв с себя траур (надев, все же взамен яркое розовое платье) укатила кутить с тремя мужиками, а не умница Вера Павловна.
"Что делать?" "Действовать!", говорит Чернышевский, выдвигая на передний план пример успеха Веры Павловны. И все равно, как мне кажется, гнусненько похихикивает.

"Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сначала – дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию."

"Памяти Герцена", В.И. Ленин.

"Декабристы разбудили Герцена. Герцeн вышел к ним в халате и сказал:
"Вы что, совсем ополоумели? Третий час ночи!", - и ушел обратно спать."

Анекдот.

Честности ради стоит признаться, что вплоть до последнего времени, мне была известна лишь вторая "цитата". Герцен для меня был неведомым персонажем, как-то связанным с декабристами, судя по всему придерживающийся революционного образа мыслей, но и только. Герой анекдота, непонятно в каком месте которого нужно смеяться. В школе мы его не проходили, фамилия эта сейчас не на слуху, в пабликах соцсетей его почему-то не цитируют, фильмы о нем не снимают. Откуда же мне было знать кто такой Герцен? Но теперь все иначе. Отныне я могу похвастаться интереснейшим знакомством с прекрасным человеком, общественным деятелем и политиком, литератором, путешественником и философом - Александром Ивановичем Герценом.

Гражданин без Отечества, вечный скиталец, политический отшельник - вне партий, вне чужих влияний и течений, идущий своей неясной, нехоженой тропой. Его жизнеописание могло бы быть положено в основу романа, интересной многостраничной книги. В ней нашлось бы место и прекрасной любовной линии с похищением невесты, с раем с любимой в шалаше, не безынтересной оказалась бы приключенческая канва с частой сменой декораций, городов, стран, все это приправленное глубокими размышлениями и умными диалогами, а в центре внимания пред нами представала бы постоянная борьба. Борьба с системой, борьба с общественными предрассудками, борьба с идеями, старыми заблуждениями и модными тенденциями. В ранней юности выбрав свою стезю, Герцен старался не отступать от нее, пронеся свои идеалы через всю жизнь.

"Былое и думы" - не просто мемуары и не только размышления. Мемуары зачастую пишутся на склоне лет, когда автор уже не принимает участия в значимых государственных и общественных делах, оседая в тихой гавани, и вспоминает свою жизнь через призму накопленного опыта, взирая на прошедшее с высоты прожитых лет. С Герценом история другая. Свои записи он стал вести довольно рано. Спасаясь от скуки, он начал "на досуге записывать воспоминания о Крутицах, о Вятке". Между отдельными частями книги - долгие годы, череда счастливых и ужасных событий в личной жизни, смена взрывов и затиший в сфере общественной и политической жизни Европы.

Что такое мемуары Герцена? Это поразительная образность в описании исторических событий, социальных течений, политических мыслей. Поразительное умение докапываться до сути, удивительно точная трактовка происходящего с максимально отстраненной позиции наблюдателя. А как удивительно ему удаются портреты его друзей, близких, врагов - всего того огромного круга людей, которых Герцен знал лично!

Как зачарованный я наблюдал портреты Белинского, Грановского, Чаадаева, Бакунина, Гарибальди, Прудона и многих других. Но это были и не портреты, это были живые люди. Характеры, выходящие из-под волшебного пера Герцена, реальны до невозможности. Они без налёта величия, без ореола геройства, который мог бы присутствовать, возьмись за описание человек незнакомый с ними лично. Этих людей Герцен нам представляет в простой будничной среде, в ситуациях неформального общения, когда мы можем познать не только минуты их триумфа, но и тяжкие периоды поражений и разочарований. Он не утаивает человеческих слабостей и привычек этих знаменитых мужей, но никогда не забывает и их неоспоримых качеств и достоинств, ярких граней таланта. После такого знакомства, где посредником выступает Александр Иванович, неудержимо хочется увидеть этих людей воочию, говорить с ними без остановки, или просто слушать-слушать часами, не перебивая, ловя каждое слово, внимая каждой мысли. Как жаль, что между нами такая бездна времени, такая отчаянная безнадежность узнать, что же не успели они нам досказать.

Не рисуясь, без самовлюбленности, стараясь быть беспристрастным судьей, Герцен поведал нам о своей жизни. Зачем он сделал это? Ради славы, почестей, денег? Или ради самооправдания, восстановления репутации, возможно где-то когда-то подмоченной? Не думаю. Во многом он писал эту книгу для себя. Всю жизнь он занимался самоанализом, анализом своих взглядов, осознанием своей роли в этом мире бушующем. Герцен предлагает решить вместе с ним важную проблему - значение роли личности в истории. Кто мы в этом бурном неостановимом ни на мгновение потоке сменяющихся поколений? Безвольные песчинки, увлекаемые течением, или же в нашей власти стать берегами, направляющими поток жизни? Что есть история, подчинена ли она определенным законам, к чему она нас ведет в обозримом и не очень будущем? Избитая тема, но актуальная во все времена.

Нет, ответов не будет. Когда будут ответы, когда будет нащупана истина - жизнь человеческая прекратится. Дело не в этом. Жизнь продолжается, истина все так же маячит где-то вдалеке, мерцая своим соблазнительным блеском. Недоступная, манящая - ну и шут с ней, еще не одно поколение она сведет с ума. У меня есть другое, более реальное и близкое, - у меня есть радость. Все банально и просто - я просто очень рад нашему знакомству, Александр Иванович.