Книга образов

Над голым лесом птица голосит,
как полоумная, над голым лесом.
Так безутешно птица голосит,
и крик над временем висит,
сплошной, как небеса над голым лесом.
Все поникает перед ним:
округа цепенеет безъязыко,
не дышит ветер, на реке ни блика,
минута на ходу оглушена,
бледным бледна, как от недоброй вести,
что всех погибель ждет на месте,
кто вырвется из крика.

И снова жизнь моя шумит потоком,
между широких берегов текущим,
с вещами в братстве, день за днем растущем,
я и с картинами в родстве глубоком.
И весь я в том неназванном, далеком,
то птицей с распростертыми крылами
парю под ветреными небесами,
то чувством вдруг в игру полутенями
на дно пруда, как рыбой, унесен.

Роскошествовал сумрак в доме,
забившись в угол, мальчик не дышал;
когда мать в комнату вошла, как в дрёме,
стакан в посуднике задребезжал.
И, выданная комнатой, она
поцеловала мальчика: Ты здесь?
И на рояль взглянули и, как весть,
обоим песня вспомнилась одна,
что мальчика томила и влекла.
Он ждал; глаза тянулись из угла
к рукам, что от колец отяжелели,
и, как бредут наперерез метели,
она по белым клавишам брела.

Уж рдеет барбарис, и ароматом
увядших астр так тяжко дышит сад.
Тот, кто на склоне лета не богат,
тому уж никогда не быть богатым.

И кто под тяжестью прикрытых век
не ощутит игры вечерних бликов,
и ропота ночных глубинных рек,
и в нем самом рождающихся ликов,
тот конченый, тот старый человек.

И день его - зиянье пустоты,
и ложью все к нему обращено.
И ты, господь. И будто камень ты,
его влекущий медленно на дно.

Нет без тебя мне жизни на земле.
Утрачу слух - я все равно услышу,
очей лишусь - еще ясней увижу.
Без ног я догоню тебя во мгле.
Отрежь язык - я поклянусь губами.
Сломай мне руки - сердцем обниму.
Разбей мне сердце. Мозг мой будет биться
навстречу милосердью твоему.
А если вдруг меня охватит пламя
и я в огне любви твоей сгорю -
тебя в потоке крови растворю.

Уже земные короли
состарились и умирают.
Наследники их погибают,
а дочки бледные теряют
короны чахлые в пыли.

И чернь, что надо всем царит,
их быстро в деньги превратит
или в машины переплавит -
она теперь их волей правит,
но счастье их и здесь оставит.

Металл тоскует: с жизнью этой,
такой далекой от природы,
никак не может он смириться.
К чему машины и монеты?
Он бросит кассы и заводы
и снова в шахты возвратится,
гора закроется за ним.

Из Слова твоего читаю эту быль,
Из свитка мудрых мановений
твоей руки - она вокруг творений,
их обтекая, нежно изгибалась.
Звучало громко - ж и т ь, а умирать -
шепталось,
и слово быть гремело, как прилив.
Но смерти час рожден убийством был.
И пропасть в мироздании раздалась.
И грянул взрыв
и голоса мгновенно раздробил,
они едва едва собрались
тебя назвать,
тебя позвать,
мост через пропасти великий -
намеки в речи их с тех пор одни остались -
блики:
мерцанье древнего именованья.

Столетье сдвинулось. Мне слышен шум глухой,
с страницы исполинской рвется ветер взлета,
она божественной, твоей, моей испещрена рукой,
в бездонной высоте, неведомый - ее листает кто то.

Уже страницы новой край намечен,
на ней еще должно все появиться.

Безмолвно силы расправляют плечи
и сумрачно друг другу смотрят в лица.

На рубеже веков мой век течет.
А прошлое - как лист, что испещрен
тобою, мною, богом… Дрогнул он…
И чья рука его перевернет?

Иные силы тянутся на смену,
невиданные до сих пор.

Теперь они выходят на арену,
вперив друг в друга тусклый взор.