Книга образов

IV

Как одиноко все и как бело.
А в белом замке тихо бродят тени.
Кругом стена из вьющихся растений,
и все дороги к замку замело.

И небо, как совиное крыло,
нависло над белеющим порталом…
Тоска блуждает по пустынным залам,
забыв о времени, — оно ушло…

Перевод Т. Сильман

IV

Над белым замком все белым-бело.
В зеркальный зал крадется слепо ужас.
Вцепился в стены плющ, предсмертно тужась.
Дороги в мир давно перемело.

Пустое небо виснет тяжело.
И к двери мимо белых балдахинов
тоска прокралась. Но, часы покинув,
куда-то время умирать ушло.

Перевод С. Петрова

I

Господь, большие города
уже потеряны навеки;
здесь злые, пламенные реки
надежду гасят в человеке,
здесь время гибнет без следа.

Живут здесь люди скверно, тяжело,
в лачугах темных, как в преддверьи ада,
запуганное, загнанное стадо…
Земли твоей и свежесть и отрада —
все это навсегда от них ушло.

А под окошком вырастают дети,
такие тихие и бледные в тени,
и где им знать, что есть цветы на свете,
порывы ветра, солнечные дни,-
они молчат, они всегда одни.

И молодые девушки в печали
хотели бы от жизни отдохнуть;
а то, чего они так робко ждали,
не сбудется, и одинок их путь.
Их материнство — тайное страданье
в каморке тесной, приговор судьбы,
а дальше — ночи сдавленных рыданий
и годы без стремлений, без борьбы.
И смерти мгла взамен постели брачной,
и нет им счастья самых жалких крох;
они уходят медленно и мрачно,
их смерть — как нищенки последний вздох.

Нас не лишить ни гения, ни страсти:
одно другим по воле вечной власти
должны мы множить, - но не всем дано
в борьбе до высшей чистоты подняться,
лишь избранные к знаниям стремятся,
рука и труд сливаются в одно.

Чуть слышное от них не смеет скрыться,
они должны успеть поднять ресницы,
когда мелькнет мельчайший мотылек
одновременно не спуская взора
с дрожащей стрелки на шкале прибора,
и чувствовать, как чувствует цветок.

Хотя они слабы, как все созданья,
но долг велит (иного нет призванья)
от самых сильных не отстать в борьбе.
Где для других - тоска и катастрофы,
они должны найти размер и строфы
и твердость камня чувствовать в себе.

Должны стоять, как пастырь возле стада;
он словно спит, но присмотреться надо
к нему, и ты поймешь - не дремлет он.
Как пастырем ход вечных звезд измерен,
так час и путь избранникам доверен
созвездий, бороздящих небосклон.

И даже в снах они стоят, как стражи:
улыбки, плач, реальность и миражи
глаголют им… Но вот в итоге плен;
жизнь или смерть колени им сломила,
и миру этим новое мерило
дано в прямом изломе их колен.

Как мало ты жила, когда сравнишь
с годами те часы, что ты сидела,
клоня, как ветку, будущность свою
к зародышу в утробе, - ко вторично
начавшейся судьбе. О труд сверх сил!
О горькая работа! Дни за днями
вставала ты, чуть ноги волоча,
и, сев за стан, живой челнок гоняла
наперекор основе. И при всем
о празднестве еще мечтала. Ибо,
как дело было сделано, тебе
награды стало жаждатьсях как детям
в возместку за противное питье,
что в пользу им. Так ты и рассчиталась
с собою; потому что от других
ты слишком далека была и ныне,
как раньше, и никто б не мог сказать,
чем можно наградить тебя по вкусу.
Ты ж знала. Пред кроватью в дни родин
стояло зеркало и отражало
предметы. Явность их была тобой,
все ж прочее - самообманом; милым
самообманом женщины, легко
до украшений падкой и шиньонов.
Так ты и умерла, как в старину
кончались женщины, по старой моде,
в жилом тепле, испытанным концом
родильницы, что хочет и не может
сомкнуться, потому что темнота,
рожденная в довес к младенцу, входит,
теснит, торопит и сбирает в путь.

(ПО ОДНОЙ ПОДРУГЕ РЕКВИЕМ)