Gould's Book of Fish: A Novel in Twelve Fish

Нет, так глубоко копать, то есть нырять я не стану, тем более, что всякий раз забываю, сколько это всё-таки в попугаях — лье? Там, на глубине, любые потоки фотонов рассеиваются без остатка и глохнут в первородной околоплодной тьме. Но свет во тьме светит, и тьма обнимает его - обманчивый, манящий, гибельный, не свет и не отражение даже — призрак, иллюзия, почти метафора света, почти антисвет. Кто ты, незнакомец с вытаращенными телескопическими очами и фотофорами на длинных усах? Ты ли смерть моя, ты ли съешь меня, или так - заурядный планктонофаг без малейшей перспективы покинуть мезопелагиаль, улыбаемся и машем? Или лихо током попробуешь долбануть, биолюминисцентный? Взрослый крокодил, если что, не какая-нибудь вам трепетная лошадь, которая от капли никотина дохнет, а от удара угрём глохнет, но — истину глаголет википедия - «слишком велик, чтобы быть иммобилизированным, и поедает этих рыб от случая к случаю». Оно вам надо, скользкие и холодные, красные и белые, реликтовые и летучие, клоуны и пидарасы, акулы-домовые, рыбы-пилы и адские вампиры, копченые и варёные, тухнущие с головы? Нет, не так глубоко… А ещё вдруг там, на глубине, может так расплющить — все глаза с одного бока — портрет свинки Пепы кисти Модильяни...брр..
Любая классификация — фатальна и успокоительна. Фатализм и пофигизм — предпоследние две мировые религии — две, это пока не объединяться в одну и тогда, наконец-то, можно будет плыть себе по течению, как дохлый. А это не очень скоро. Пока суть да дело — можно просто и праздно, не углубляясь в бездны доисторических впадин сознания, рассматривать причудливых разноцветных примитивных тварей за толстым стеклом ближайшего аквариума — гарантированный способ обнаружить в нем своё отражение. И превратиться в аксолотля.

АБВГДЕЁЖЗИЙКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЪЫЬЭЮЯ

И на этом можно было бы закончить рецензию. Если Бог главного героя книги гипотетически может прочитать в этом наборе букв все существующие молитвы, то почему бы мне не проделать тот же трюк с читателем моей рецензии? Не то чтобы я обожествлял человека, мне скорее близка идея, что человек эволюционно совсем недавно вылез на сушу и до сих пор хранит в себе внутреннюю рыбу во всей ее примитивности и совершенстве. Я не могу возвышать даже себя, всякий раз, когда тварь скользкая рвется из хвощей в небо, внутренняя рыба продолжает булькать и пускать пузыри. Не взлететь, так поплавать, не получилось белоголового орлана, пусть будет морской конек. Все дело в восприятии. Воздушная стихия кажется нам более благородной, небо зовет и манит. И нужны особые обстоятельства: гниль и запустение, свиное дерьмо и стершаяся позолота, каторжная тюрьма и развалины дворца, рельсы по кругу и запах горелой плоти, чтобы понять свободу рыбы.

Удивительно, как много в этой книге, полной жестокости, сумасшествия и отвратительных подробностей, свободы и надежды. Даже не вопреки, ведь это предполагает борьбу. Свобода и надежда там в самой сути вещей и явлений. Лирический герой захотел рассказать историю любви, но сумел изобразить только рыб, только самого себя в виде бесконечной метаморфозы рыб одной в другую. И читатель помимо своей воли вовлечен в этот цикл превращений. В его голове бьется плавниками бесконечный вопрос: а может ли стать человек рыбой? Может? Может? И в этом вопросе гораздо больше свободы и надежды, чем во всех существующих ответах.

Вначале было слово. И слово это было море. Чтобы понять это не нужно далеко ехать, бросаться в пенные волны, цедить море сетью, чтобы поймать человека. Достаточно только влюбиться, пережить страх и надежду, умереть и проснуться, и море само придет к вам, витийствуя и обрушиваясь страшным грохотом около изголовья кровати. Всё вышло из моря и в море возвращается, это постоянный закон движения, он оправдывает и звонок в послезавтра Бродского, и погребальный костер для слов и фантазий Фланагана. Потому что слова порой горят. Сгорают, будучи не в силах конкурировать с жизнью.

Всем нам временами хочется создать такую систему слов, благодаря которой можно было бы все классифицировать, измерить линейкой и уложить в форму. Чтобы из кирпичиков сложить все-таки Вавилонскую башню и добраться до неба. Но мир совсем не умещается в систему слов, книга может стать целым миром, но никогда наоборот. Нет никакого неба, есть море. И каждый из нас может нарисовать рыбу, не давая ей латинского названия из системы Линнея и даже не подразумевая никаких христианских символов. Это будет просто рыба. Рыба как «я», как «мы», как «я и другие». И однажды она взмахнет плавниками, вильнет хвостом, покинет белый лист и поплывет к далеким берегам Австралии.

Иногда мир кажется подделкой, европейская (и любая другая) история – фарсом, фантазией накурившегося опиума писателя. И тогда недостаточно быть, невозможно только казаться, хочется вырваться из одиночества острова, попытаться примирить в себе две мысли: что мир ужасен и что жизнь прекрасна. И тогда можно найти спасение во внутренней рыбе, которая несет в себе надежду, что можно взломать панцирь замерзшего моря и плавать свободно. И это как-то хорошо.

Чего я ожидала от "Книги рыб Гоулда", прочитав аннотацию и теги к роману? Историю про некоего безработного тасманийца, который нашел магическую книгу, прочитал ее и магически переместился на две сотни лет назад, во времена основания каторжных поселений на берегах Тасмании.
Получила ли я это? В принципе да, но к магии и тем более к "магическим перемещениям во времени" книга имеет весьма и весьма далекое отношение. Будь моя воля, я бы поставила ей жанр "психоделика" –
настолько странный и вместе с тем увлекательный сюжет создал Ричард Фланаган. К слову, Фантлаб говорит, что основной жанр книги –
сюрреализм. Это больше соответствует действительности, чем обманчивый "магический реализм" в тегах.

Итак, 1820-1830-е года, Тасмания. Вильям Бьюлоу Гоулд, фальшивомонетчик, отбывает своё двадцатилетнее наказание в каторжной колонии Сара-Айленд. Вилли Гоулд является одновременно и главным героем, и рассказчиком истории – именно он повествует нам обо всех ужасах островной тюрьмы. И о других героях. Например, здесь есть в наличии Комендант, прикрывающий золотой маской лицо и мечтающий сделать из подвластной ему каторги вторую Европу (он давно съехал с катушек и идеи у него странные – например, построить на острове железнодорожный вокзал и ждать, когда люди проложат пути через океан). Есть Побджой, надзиратель в тюрьме, мечтающий стать Художником, но не имеющий к этому способностей (из-за чего он любит поколачивать заключенных). Есть Йорген Йоргенсен, летописец колонии, создающий ложную историю поселения, абсолютно противоречащую реальности.
Книга недаром называется "Книга рыб Гоулда. Роман в 12 рыбах". Рыбах, потому что Художник Вилли Гоулд получает от местного доктора-Ученого важное задание – нарисовать всех морских обитателей Сара-Айленд. И рисует, рисует так, что каждый обитатель колонии, будь он сколько-нибудь значим, получает свое "рыбье" воплощение, так, что каждый герой становится рыбой.

Поначалу может показаться, что "Книга рыб Гоулда" –это хроника островной каторжной колонии, со всеми её ужасами и отвратительными подробностями, откровенная и отталкивающая. Текст полон описаний разнообразных испражнений, гниющих трупов, плавающих в воде, крови и убийств. Стороной автор не обходит и темы сексуального насилия, рабства, гомосексуализма и педофилии, хотя чаще затрагивает их по касательной.

Но всё, что пишет Фланаган, необходимо воспринимать с настороженностью – настолько этот роман полон обманных поворотов и ложных сюжетных фактов. Или не обманных и не ложных, кто его знает.
Когда-то на философии в университете нам рассказывали о таком понятии, как "герменевтический круг" (я попыталась освежить свою память на эту тему и Википедия подсказала, что есть минимум пять интерпретаций данного термина – та, о которой я веду речь, скорее всего является трактовкой по Дильтею). Суть сводится к тому, что ни одно произведение нельзя рассматривать в отдельности от периода, о котором повествует сюжет, и от личности автора-создателя, потому что только так можно понять истинный смысл, заключенный в произведении.

Это как никогда верно для "Книги рыб Гоулда". Ричард Фланаган все 540 страниц дурачит читателей, постоянно меняя правила своего мира и своей игры. Сначала события книги разворачиваются в настоящем, потом перемещаются в прошлое, затем автор смешивает два этих периода, и неясно, правда или ложь происходящие события для действующих лиц. Сложность возрастает в разы из-за того, что для адаптации к стилю автора необходимо время, а Тасмания как место действия необычна тем, что о ней вообще ничего без дополнительной литературы неизвестно.
По всему тексту автором разбросаны крючки-ловушки, заставляющие сомневаться в реальности происходящего (к слову, не зря), и чем дальше к финалу, тем больше их.

Грандиозный финал – послесловие – вообще заставляет вернуться на треть книги назад и судорожно искать упущенный переломный момент. Предугадать действия автора трудно, практически невозможно, из-за чего книгу становится невероятно интересно читать. Где ловушка скрыта на этой странице, существует ли это событие в реальности героев или нам опять подсовывают фальшивые картины?
Не могу сказать, что я поняла хотя бы половину книги (тут бы разобраться где реальность и где фальшь, а ведь автор не только этим роман наполнил – в нем смыслы, метафоры и аллюзии судя по всему можно искать вечно). "Книга рыб Гоулда" – это один из тех романов, которые необходимо читать и перечитывать по несколько раз, потому что он сложен, многогранен и просто великолепен.

Первая полновесная пятерка художественной книжке с начала года, за исключением проходящего вне конкурса Ирвинга и на повышение перечитанного Жана Жене. Более того, самое головокружительное впечатление со времен "Благоволительниц" Литтелла. Я не планирую проводить никаких параллелей, просто напоминаю себе, что другая литература тоже существует, не только этот рекурсивный бестиарий, самозванное евангелие, наглейшая мистификация под названием "Книга рыб Гоулда".

Словосочетание "магический реализм" в данном случае так же легковесно, как и бессмысленное словечко "стильный". Советую забыть. Антипод (в допотопном географическом значении слова) Фланаган пишет так, как будто книг до него не писали вовсе, используя все возможные запрещенные приемы, чихая на этические нормы и чей-то там тонкий вкус. Нет, не так. Как будто после странного апокалипсиса, в котором выжило человечество, но безвозвратно утрачены все письменные свидетельства о том, что оно думало, чувствовало, о чем мечтало и чего боялось - полная нарративная амнезия - автор единолично и неважно каким образом провалился в черную дыру времени и обнаружил нетронутую Александрийскую библиотеку, спёр ключи от библиотеки Ватикана, разграбил гробницу Цельсия, а теперь шастает туда-обратно, выдавая на гора еще не обгоревшие листы, длиннющие периоды невиданной красы и чудовищные в своей архаичности, простоте и абсолютности откровения. Выдавая за своё. Удивляться, что эта, подобная мальстрёму, экскурсия во все базовые области межчеловеческих, межвидовых и межконтинентальных отношений не вызывает ажиотации у публики, не приходится - не каждый желудок выдержит, да и формат дикий. И вряд ли я стану рекомендовать кому бы то ни было книгу, к которой сама не знаю, с какой стороны подступиться.
Если из сомнительного чувства читательской добросовестности начать выдвигать претензии, все они так или иначе обернутся сокрушительными плюсами.

В повествовании о фантасмагорических буднях каторжного поселения Сара-Айленд Земли Ван-Димена (она же Тасмания) много воды - и в привычно ругательном смысле тоже - вода повсюду: солёная, грязная, густая как кровь, вонючая, как пот и экскременты, которыми, за неимением иных чернил и красок, не столько пишет, сколько рисует правдивую хронику людей, ставших рыбами, осужденный на смерть кузнец своего несчастья фальшивомонетчик Уильям Бьюлоу Гоулд. Но как же может быть иначе, если автор подарил ему в безраздельное пользование самую древнюю и исчерпывающую метафору - море? И порой навязчивые повторы здесь - как шум прибоя, и за мутными взвесями казалось бы необязательных тошнотворных подробностей, дохлыми медузами и изъеденными червями ошметками жертв кораблекрушений - не сразу заподозришь глубину. Только когда уже будешь тонуть и задыхаться, опускаясь на дно. А там-то и водятся самые страшные и неописуемые рыбы.

Здесь много воздуха, но какого? Он полон животным смрадом, ядовитыми миазмами, горьким дымом, сладковатым запахом смерти и "острым аммиачным запахом смятения и страха". Но, если привыкнуть, можно уловить в этих ароматах

А также понять, что Бог, коли он и впрямь существует, не может ничем пахнуть.

Стоит ли поголовно склеротичному и легковерному читателю возмущаться измочаленностью библейской аллюзии про ловца человеков? Не охренительно ли, что одна из глав безапелляционно начинается словами: " В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог"? А другая, самая короткая, содержит и альфу и омегу, то есть а и z и все промежуточные буквы алфавита по порядку - это и есть единственно возможная молитва.
Здесь тьма тьмущая смыслов, в которые автор чуть ли не носом тычет - вот они, и еще вот, и снова они. Книгу можно воспринимать как портретную галерею, где рыбы - это яркие, трагичные и смешные типажи и судьбы. Можно получить мазохистское наслаждение от едкой сатиры на бессмысленное перетаскивание износившегося европейского духа с места на место: прочесть на отсыревшей стене каллиграфические строчки из стихотворений Пушкина и Гете и узнать истинное предназначение пустоголового Вольтера. В который раз убедиться, что прошлое - еще больший хаос, чем настоящее, история - самая жестокая муза, а прямых линий не существует, также как и верных дорог. Можно увидеть образ мира как безразмерного пенитенциарного учреждения. Выхода нет - тюрьма всё: и наука, и искусство, и любовь, мы все тюремщики и арестованные одновременно. Выход есть - стань рыбой. Выхода нет - тебя поймают, классифицируют, сведут к отвлеченной идее и выбросят как ненужный хлам... Можно... да всё, что угодно можно здесь увидеть, поразиться и поверить. Но стоит только прочитать послесловие, понимаешь - тебя бессовестно обманули, нужно срочно начинать сначала, чтобы понять где, когда и за что. Восхитительное издевательство, беспримерный акт человеколюбия. И я не знаю, куда теперь девать блокнот, плотно заштрихованный масштабными цитатами, меткими ремарками и пучеглазыми рыбами.

Необязательный постскриптум

Живущий внутри меня юный натуралист-зомби (изничтожается только путем отстреливания головы напрочь) утверждает, что не существует в природе птицы под названием "страус эму", а зверек, обитающий на Тасмании, зовется поссум, никак не опоссум. Но тут уж вопрос не к автору - уроженцу острова, и даже не к добронамеренному переводчику. В конце концов, кому какое дело - про Тасманию мало кто всерьез думает, что она вообще существует.

Общеизвестно, что под названием «рыбный суп» обычно имеют в виду уху, которая в классическом рыбацком варианте готовится из двух (двойная) и трёх (тройная) пород рыбы. Впрочем, хитроумные и изощрённые в кулинарии французы пошли дальше и от марсельской бедности (возможно, напевая «Марсельезу») сочинили рыбный суп — не уверен, что это можно называть ухой, а сами марсельцы дали такому супу название буйабес — из пяти и более обитателей вод морских, да в придачу ещё и морепродукты не возбраняются.

Дальше каторга, буйабес и всё прочее...

Видимо, автор «Книги рыб Гоулда» в кулинарном отношении человек вполне образованный, вот и затеял сочинить своё литературное рыбное блюдо аж из двенадцати рыбных персон (интересно, как отнёсся бы к такому своеобразному буйабесу некто Гефест, приготовь ему такой супчик Афродита…). Кстати, под автором здесь я имел в виду именно Ричарда Фланагана, а не того чувака с множеством имён (см. Послесловие), но который обозначил себя как Вильям Бьюлоу Гоулд.

Заход в рыбную тему был, в общем-то, занятен и слегка загадочен, а потому довольно привлекателен. Оригинальный авторский слог; закрученная в вводной части интрига с появлением как бы «вкладыша», состоящего из рыбного альбома с изображениями и сопровождающего нарисованных обитателей моря текста; необычное и весьма колоритное для жителя северного полушария Земли место действия (кстати сказать, для интереса глянул на географические координаты Земли Ван-Димена и поискал пятно на глобусе, противостоящее о-ву Тасмания — это, оценивая в широком смысле, в общем-то неподалёку от Азорских островов в Атлантике); не менее интригующее предложение побывать в каторжных местах владычицы морей, т. е. попросту примериться к шкуре каторжника, отправленного на перевоспитание за тридевять земель и через несколько океанов, не говоря уже о морях; а также нырок по шкале времени на полтора столетия назад — всё это сулило если не наслаждение экзотическими нюансами, то много нового и своеобразного.

И одним из самых первых осмысленных ощущений, появившихся в моём читательском мозгу, было осознание, что автор попросту лишил нас (меня, как минимум) некоего своеобразного европейского центропупизма, а заодно и отфигачил напрочь всякие романтические ожидания, навеянные географическими названиями, а вместо этого погрузил нас в самые грозные и грязные реалии существования человеческой цивилизации на линии фронтира с миром диким и необузданным. Как там говорится — «...под внешним лоском европейской элегантности большинство этих выскочек цивилизаций сохранило медвежью шкуру — они лишь надели ее мехом внутрь. Но достаточно их чуть-чуть поскрести — и вы увидите, как шерсть вылезает наружу и топорщится»? Вот и здесь перед нами предстают яркие образчики высокоцивилизованных английских дикарей, причём образы каторжников в этом смысле почти сливаются с представителями властей.

А вообще при чтении первых двух-трёх глав в голове так и плескались вот эти фразы-характеристики «Украл — выпил — в тюрьму» и «Записки из мёртвого дома» — активированные постоянными описаниями беспредела правового и беспредела культурно-цивилизационного, причём не всегда скажешь, где причина и где следствие. Цивилизаторы ничем не лучше «цивилизуемых» ими местных дикарей-аборигенов, а может быть, и хуже. Какое там окультуривание — тотальное уничтожение! И потому ощущение жизни от главного героя формулируется чётко и своеобразно-образно:

Появляются и начинают раскрываться новые герои и персонажи (а наш буйабес пополняется новыми ингредиентами), при этом большинство героев романа обладают такими дураковатыми и самодурскими чертами личности, что впору вспоминать нашего Николая Васильевича Гоголя с его Чичиковыми, Маниловыми и прочими Собакевичами — тот же Комендант воистину воплощение прожектёра-дурака, который в разы опаснее дурака простого, ибо он дурак властный и деятельный. Все эти его прожекты с созданием Национальной железной Дороги, со строительством Великого Дворца Маджонга, а затем с идеей создания своей нации — нет предела полёту его предприимчивой фантазии. Да и доктор Лемприер, коллекционирующий в «научных целях» законсервированные головы туземцев, мало чем отличается от Коменданта. Впрочем, чтобы вы не гадали — хороших в романе мы практически не встретим, разве что отчасти Салли вызывает некоторые симпатии. В общем, мир каторги брутален (как утверждает сам автор) и несправедлив (мягко говоря).

Примерно с половины объёма чтение становится занятием скучноватым и монотонным, описания всякостей начинают мелькать по кругу и догонять сами себя (видимо, не всякая рыба пригодна для того, чтобы литературная ушица получилась наваристой и вкусной). И тут автор, возможно, почувствовал провис в энергетике, потому что включил событийный ряд на повышенную передачу, персонажи начали менять свою дислокацию и статусы, а некоторые и вовсе закончили существование не самыми благородными способами. Повествование на короткое время становится квестом по диким местам, а затем закономерно подходит к точке финала. При этом автор финиширует способом, далёким от реала, и тут уже рефреном в голове зазвучала замечательная песня Андрея Козловского «Акула»…

Понятно, что помимо содержательной стороны в книге имеется и некий философический подтекст. Взять хоть этот всеостровной пожар, уничтоживший, пожравший самою каторгу как символ всей карательной Системы, построенной на принципе изгнания преступников из цивилизованного мира и переселения их в дикие земли. Да и внедрение в текст вместо уже привычных нам в каждой новой главе рыб образа пресноводного рака, который тоже трактуется как символ изменения всей человеческой сути, линьки самого себя и появления нового внутри старой оболочки. И в конечном итоге из всей этой философии следует как минимум вот такой вывод: «Любовь и свобода» привлекательны и притягательны, но «Любить не безопасно». Однако всё же мы помним, что мир не добрый, мир не злой, мир просто есть.

А что касается качества вот этого приготовленного Ричардом Фланаганом буйабеса, то как по мне, блюдо вышло на любителя. Но да, не без экзотики. Наверное, стопаря простой русской водочки здесь и не хватило :-)

БОНУС: Андрей Козловский «Акула»

Если я буду жить еще,
Значит, я буду жить в воде.
Если я буду жить в воде, -
Стану акулой, и, может, тогда
Хоть иногда кто-нибудь
Подумает обо мне.

Медленно плыть к чистой воде,
Медленно жить в чистой воде,
Те, кто на суше и кто в глубине,
Помните обо мне

Вдоль австралийских берегов,
Прямо над кромкою воды
Скользит мой серебряный плавник,
Будь осторожен, заметив его.
Беспечность оставь материку,
Задумайся обо мне.

Медленно плыть к чистой воде,
Медленно жить в чистой воде,
Те, кто на суше и кто в глубине,
Помните обо мне.

Концлагерь. Удивительно, но при всей моей склонности избегать подобной тематики, это вторая подряд "лагерная" книга, которую я читаю. Совсем недавно был Клавелл с его "Королем крыс" и лагерем военнопленных Чанги, и вот Сара-Айленд - австралийская колония для британских ссыльных. То ли сто лет прошло, то ли японцы помягче англичан будут, то ли Клавелл зассал говорить о таких вещах, о которых осмелился говорить Фланаган. Когда читаешь Клавелла, то возникает впечатление, что ты в лагере бойскаутов, ощущение понарошку. У Фланагана такого даже рядом нет. Здесь все очень взаправду, все очень всерьез. Не зря Землю Ван Димена называли Вандемонией, землей демонов и ужасов она и была. Демонами были люди, которых отправляли туда отбывать наказания за порой незначительные проступки, и людей, которые должны были за ними надсматривать. Ужасом было то, что они творили друг с другом. Голод, холод, отсутствие медицинской помощи, полное наплевательство на права человека, грязь, пытки, унижение, медленное превращение человека в запуганного зверька - поверьте, было бы милосерднее, если б этих людей повесили сразу после суда. Долгие годы страданий вряд ли были адекватным наказанием за многие из преступлений. Главный герой, сирота по имени Вилли Беллоу, перепутал национальный флаг с грязной простыней своего начальника и загремел на четырнадцать лет. Четырнадцать лет, Карл, за какую-то дурацкую тряпку! Естественно, что парнишка сбежал и твердо встал на преступный путь. Коварная судьба вновь и вновь возвращает в это забытое богом и проклятое людьми место. Место, где он создаст нечто выдающееся, - свою "Книгу рыб". Сверхъестественно, что такой человек существовал в действительности и в условиях настоящего концлагеря созерцал и творил.

Чем больше ты погружаешься в созданную Фланаганом концлагерную атмосферу, тем больше тебя охватывает ощущение безысходности. Герой, он же рассказчик, пусть и ненадежный, постоянно дает понять, что сбежать с Сара-Айленда ему так и не удалось. Не удалось этого и многим тысячам других осужденных. Ни мечтам о побеге, ни надеждам на освобождение так и не было суждено осуществиться. И эта жуткая обреченность довлеет над всей книгой, и даже юморок героя, юмор висельника, не способен ее развеять. Конечно, выживали и в тех условиях. И в тех условиях дружили, любили, творили, ненавидели, доносили, мошенничали. Человек, к несчастью, ко всему привыкает. Наш герой, Вилли Беллоу, не стесняется в этом признаться. И в какой-то момент ты с ужасом осознаешь, что начинаешь воспринимать эту вандемониевскую действительность как нечто вполне себе естественное и обыденное. И это первый мощный посыл книги: не смиряйся с концлагерем.

Геноцид. Что вы знаете о Черной войне? Когда кто-то произносит слово "геноцид", то первое, что всплывает в голове, это истребление Гитлером евреев во время Второй мировой войны, получившее название Холокост. Следующие ассоциации - геноцид армян 1915-1923 годов, геноцид боснийских мусульман в 1995 году, депортация малых народов в СССР, преступления красных кхмеров. Но что вы знаете о Черной войне? С 1804 по 1835 год на острове Тасмания коренное население было полностью уничтожено британскими колонизаторами. В живых осталось около 200 человек, которые впоследствии вступили в смешанные браки с колонистами и окончательно утратили национальную самоидентификацию. На сегодняшний момент нации тасманийцев как таковой не существует, и язык их тоже считается утраченным. И это вторая проблема, на которой фокусируется Фланаган в своем романе. Изначально мне показалось, что автор взялся рубить сук не по себе, соединив два таких ярких события в одной книге. Жизнь каторжников на Сара-Айленде и последовательное уничтожение тасманийцев - из этого могло получиться два самостоятельных объемных романа. Но Фланаган в конечном счете оказался прав: эти два исторических процесса были не просто параллельны, они были тесно и неразрывно взаимосвязаны. И то и другое происходило в одном и том же месте в одно и то же время. Не зря возлюбленной героя становится местная куртизанка Салли Дешевка, женщина с трагическим прошлым и невеселым настоящим, а объектом уважения и восхищения для нашего Вилли становится ее соплеменник Скаут. Судьбы этих двоих - живая иллюстрация тасманийской участи. Тема угнетения неевропеоидного населения возникает в книге не раз и не всегда она связана с тасманийцами. Один из близких друзей Вилли - негр с Гаити по имени Капуа Смерть. Через его воспоминания мы знакомимся с нелегкой судьбой его народа практически во всех уголках судьбы.

Вообще, если формулировать кратко, о чем "Книга рыб Гоулда", то она об угнетении и дискриминации. По расовому признаку, по социальному положению, по сексуальной ориентации. Если ты не богатый белый англичанин-эсквайр с добропорядочной женой и двумя детками, то в мире Вилли Беллоу ты обречен. С тех пор прошло двести лет, но во многих уголках мира ничего не поменялось. Возвращаясь к сюжету романа и его условной героине Салли Дешевке, хочется надеяться, что в итоге этой невероятно сильной женщине удалось взять судьбу в свои руки. Но такие надежды скорее всего тщетны... Посыл этой линии лежит на поверхности: возлюби ближнего своего, не допускай геноцида.

Искусство. Постепенно, слой за слоем вскрывая язвы и глубины этого произведения, мы опустились на самое дно, то есть пришли к базе. "Книга рыб Гоулда" - это прежде всего книга о Художнике и его миссии на земле. И поместив своего героя-художника в условия невероятные по тяжести, Фланаган пытается эту миссию определить. Должен ли Художник в точности запечатлевать окружающую его действительность или трансформировать ее с помощью своего воображения? Иными словами, должен ли он быть памятью или творцом? А когда речь заходит о памяти, то насколько надежны его воспоминания, да и если на то пошло, насколько надежны воспоминания любого из нас? И если мы смотрим на портрет, то видим ли мы изображенного на нем человека или же отношение к нему живописца? И если мы читаем текст, то было ли то, что в нем написано, на самом деле, или лишь родилось в фантазии писавшего? И если сюжетно Фланаган в основном касается проблем концлагеря и геноцида, то композиционно он сосредотачивается именно на роли искусства и человека, искусство творящего. Он играет с памятью читателя, заставляя его верить сначала в одно, а потом совсем в другое. Подобная игра неискушенного читателя, поклонника реализма и линейных историй, может озадачивать и даже раздражать, но если расслабиться и не ловить ускользающую нить повествования и логики, а позволить автору и его герою, такому ненадежному рассказчику, воришке, фальшивомонетчику и художнику Вилли Беллоу Гоулду самим вложить вам эту нить в руки, то она может привести вас в удивительные миры, неожиданные места и смутные времена. Надо только чуть-чуть поверить...

Что же до рыб, то их много, все они разные, как и люди. И в этом тоже суть истории.

Что вы знаете о Тасмании? Навскидку, без загугливания? Тасманский дьявол? Я до этой книги примерно так. Еще смутно, что это не то австралийский штат, не то остров у берегов Австралии. То и другое верно, и штат, и остров: чуть больше полумиллиона человек населения, чуть меньше шестидесяти восьми квадратных километров площадь, более полутора тысяч километров длина береговой линии. Место зарождения  "зеленого" движения, много растений эндемиков и почти исчезнувшие эндемичные животные. Коренных тасманийцев не осталось совсем.

Хорошо, тогда с другой стороны, что об Австралии вообще? Наверняка больше. Кенгуру, коала, эму, аллигаторы. Крокодил Данди и всякое такое. А об освоении? Ну, каторжников туда ссылали, они и стали первыми колонистами. Несколько не то, что Америка с первопоселенцами пуританами, которые ехали основывать Новый свет - царство Божие на земле и сегодня если кто в Америке может сказать, что предки его прибыли на "Мэйфлауэре", это едва не пожизненная индульгенция.  Австралия и Тасмания сильно не то. Оно конечно, корни, но гордиться предком уголовником,  даже имея в виду, что на каторгу попадали и за украденный каравай (Салют, Вальжан), хм.

Еще золотая лихорадка пятидесятых позапрошлого века, мы же с вами книжные девочки и мальчики, "Светила" Каттон читали, хоть там и про Новую Зеландию, но все же рядышком и примерно одинаково. Да, хотя это будет позже, когда здешняя дикость понемногу начнет уступать место цивилизации в ее "wild-wild west" изводе. А самое начало, вот их привезли, и что было? 

Забудьте буколические картины "Анжелики в Новом Свете" с работящими поселенцами строгих нравов, что сообща обживаются на новом месте, приспосабливаясь к нему. Здесь грубость, грязь, смрад,  неустроенность, нехватка элементарных удобств и лютая ненависть  всех ко всем лейтмотивом. Каторжники ненавидят надзирателей и туземцев. Взаимно. И не так просто разобраться, кто в сложившейся  ситуации более несчастлив и менее виновен.

Ну как, аборигены, конечно. Жили себе, никого не трогали, даже с австралийцами не общались (там пролив Бассо). Приходят жестокие англичане, истребляют под корень. Угу но прежде они насаживали на копья беглых и  торговали своими женщинами и детьми, обменивая их на собак, а чего, каждый мечтает о собаке, это нам еще Железников в детстве объяснил, а Лукьяненко в новой книжке подтвердил.

Каторжники еще. Условия, в которых им приходится жить, хуже скотских, бесправие совершенно, а надежды на гуманизм и соблюдение прав человека никакой. Рабский труд, скверная еда и одежда, антисанитария. И они шпионили друг за другом, доносили друг на друга, бичевали своего брата каторжанина и мочились на головы туземцев.

Если вы думаете. что  довольны жизнью были свободные поселенцы, то тоже глубоко ошибаетесь. Это изгнание и жить в глухой провинции у моря здесь приходится совсем не в Бродском смысле. Тоска по родине, где жизнь и цивилизация против здешнего жалкого суррогата. Белые охотники на тюленей походя убивали и насиловали черных людей, а черные женщины душили рожденных от них детей.

Спустя три года после "Книги рыб Гоулда" другой житель австралийского континента, новозеландец  Дэвид Митчелл напишет свой "Облачный атлас", и мы  содрогнемся, узнав о том, как воинственные каннибалы маори учинили геноцид своих соседей миролюбивых мариори, и впервые задумаемся о том, что  не белые моряки работорговцы рыскали по африканским джунглям за "черным деревом". Нет, рабов поставляли в обмен на ништяки соседи по континенту, не менее черные, но более технически развитые. 

И мы подумаем, что прав Стивен Пинкер, Насилия в мире действительно становится меньше. Однако вернемся к нашим ба... рыбам. Ричард Фланаган написал удивительный постмодернистский роман. Удивительный, потому что постмодерн en mass безымоционален. Такое специальное место, где автор  резвится дельфином в волнах сюжетов,  десятки и сотни раз до того обкатанных в литературе -  в то время как читатель  и хотел бы проникнуться, да неистребимая искусственность отталкивает его. 

Не то с "Книгой рыб". С самого начала, с сокрушенной констатации, что человек, как он есть, мастер своего дела и творец, с судьбой, как сюжет романа, в глазах публики менее достоин внимания, чем фейковый отголосок " Моби Дика" (пастиш). Туристы готовы покупать подделку под резьбу по кости китобоев девятнадцатого века, но нипочем не заплатят за ту же миниатюру, знай они, что вырезана вьетнамцем (который приплыл в благословенную Австралию буквально на ореховой скорлупке, чудом не погиб, и спас семью, и зарабатывает теперь подделкой, сиречь мошенничеством).  Не думал ли каждый из нас когда-нибудь, как славно было бы легально зарабатывать тем, к чему имеем талант?

А после странная книга с рисунками рыб, наденная Сидом Хэмметом рассказчиком (пойоменон). Вообще, "Книга рыб" это книга о найденной книге, в которой герой пишет/иллюстрирует книгу, то и дело оказываясь во власти книг, в плену книг, в зависимости от книг, в обществе книг - в сочетании места/времени, замечу, где само понятие книги отчасти оксюморон.

И ты все время предельно эмоционально вовлечена в его фабуляции. Опознавая латиноамериканский магический реализм в сочетании с ироническими аллюзиями ко множеству персонажей и сюжетов, не в последнюю очередь русских,  в прожектах Коменданта. Знает, не сомневайтесь, помните запечатленные на стенах Дворца Маджонга строки, которые Пушкин  написал мисс Анне: "Судьбою здесь нам суждено в Европу прорубить окно"?

Здесь улыбаешься и киваешь, в другом месте содрогаешься от омерзения, сжимаешься от ужаса, плачешь, внутренне кричишь. Она не отпускает, эта книга, раз захватив тебя в плен. И да, она прекрасна еще и напоминанием, что все мы немножко рыбы, колокол всегда звонит по тебе, а из самой безвыходной ситуации есть по крайней мере один выход.

Не очень я дружу с постмодернизмом, но на удивление этот роман вплыл в мой мозг и зацепил краешек сознания. Текст текучий, плавный, ускользающий, но одновременно жёсткий и прямой в конкретных деталях, никаких эвфемизмов и недоговорок. Кишки - это кишки, блевотина на ботинках бьющего - это скользкая блевотина, вышибленные ударом о шкаф мозги - это мозги, а разлагающийся, разбухший от воды труп - это безмолвный король, о бесславном конце которого мы всё же узнаем. Постмодернизм строится на цитатах и передёргиваниях, здесь тоже обман обманом погоняет. Слабо верится, что текучий язык текста присущ каторжному художнику Вильяму Гоулду, зачатому на ярмарке где-то между балаганами, росшему в работном доме и возмужавшему в Штатах отнюдь не среди высшего общества. Гоулду, который не Гоулд вовсе, подошла бы манера речи одного из членов Шайки Келли, тем более, что там тоже на истинность истории намекают. Правда, вторую книгу об Австралии и её окрестностях, написанную подобным куцым обрезком сочной народной молвы, я бы не выдержала. Тогда кто, кроме самого Фланагана, изнутри так сказать, автор книги рыб? Морской дракон через аквариумное стекло по телепатической связи получил сведения от морского дракона? Каторжник Гоулд из Сара-Айленда, итальянка, кореец и писающий на стулья состариватель мебели Хэммет из 21 века - все они мелкие мошенники. Вот и современный историк Рамон де Сильва не верит в подлинность альбома рыб с текстом. Зыбко и непрочно кругом.
Благодаря этой кажущейся хрупкости текста некоторые прямо высказанные ужасные обстоятельства ускользали от меня. Внимание быстро рассеивалось, особенно в начале книги. Например, я запомнила, что простыня жёлтая, что в пятнах, что на ней резвился капитан с принцессой и всё такое, но что именно эту простыню вместо флага водрузил именно Вильям Гоулд, за что и огрёб по полной - нет. Помню, что получил 49 лет ни за что, но суть преступления от меня ускользнула, и так бы оставалась я в неведении, если бы не рецензия Кати moorigan . Получается, то ускользающий, то проявляющийся текст подействовал не только на Хэммета, но и на меня, заранее предупреждённую в первой главе. Сперва я решила, что весь роман будет разделён между двумя временными линиями: каторгой до 1832-го года и современностью, - но нет, современность будет лишь в первой главе.
Троица мошенников (или редакторы) не заметили прокол в своей обманке. Вильям Бьюлоу Гоулд утонул при попытке к бегству или стал морским драконом, это кому как нравится, 29 февраля 1831 года. Не 32, а 31 года, несколько раз перепроверила.
А так, ничто в колониальной политике не изменилось. Поменяй топоним и фамилии, вместо борова подсади гусей или кроликов, а вместо камер-садков подставь другие, более быстродействующие - и получится европейская трагедия век спустя. Рельсы тоже ведут сюда, а не отсюда, и вокзал бутафорский. Хорошо ещё, что местный комендант не скорешился с безумцем из Империи Кристиана Крахта, вот бы тандемчик получился на загляденье... Так бы я снова и ходила вокруг да около своими расплывшимися в тексте мыслями, если бы та же Катя moorigan конкретно и чётко не обозначила бы это явление одним понятием концлагерь. Может, оттого и легче было читать, что о схожем из будущего читала уже много, а каторга из книг раньше ассоциировалась исключительно с пешими этапами и колодками в рудниках. В Тасмании Фланагана, как и в Австралии Кэри, все против всех, все убивают, подсиживают, доносят и клевещут на всех ради выживания, отвода от общих работ и тёпленького места не на улице. За пределами каторги то же самое, поселенцы-фермеры ничем не лучше, тоже выживают. Фланаган даже расширил мои антигастрономические представления. У Кэри в "Шайке" вовсю охотились на кенгуру ради еды, а здесь небедствующий англичанин обжирается попугайчиками. От подобного меня затошнит пуще, чем от описаний побоев по лицу или разложения короля.
В общем, странная книга, из эмоций к этому образчику постмодернизма лишь недоумение. При перечитывании новый подтекст вряд ли всплывёт из океанической толщи. Хорошо усыпляет, если ужасы каторги могут кого-то усыпить, то это я.

При чтении этой книги возникает ощущение, что ты тонешь, погружаешься в морскую пучину - без воздуха, без надежды на спасение, в полном одиночестве, и только рыбы плавают вокруг. Так кто же они, эти обитатели глубин?

I. Толстобрюхий морской конек, или Сид Хэммет, который вынашивает свои идеи, подобно самцу морского конька, чтобы потом, едва появившись на свет, они были обречены на гибель, не найдя одобрения окружающих.
II. Келпи, или ломатель машин из Глазго, который пытался пойти против системы, но в итоге был ею же уничтожен, а в глазах его не осталось ничего, кроме предсмертного страха.
III. Дикобраз, или доктор Лемприер, который по наивности своей пытался упорядочить этот мир, разложить его на составляющие и каталогизировать и которому суждено было самому стать частью великой системы, но не для того, чтобы подтвердить свои взгляды, а наоборот - отринуть какой-либо здравый смысл.
IV. Звездочет, или Комендант, который пытался создать новый мир из ничего, который носил золотую маску и глотал ртуть, который был "узником, заточенным в одиночестве любви" - и ведь он действительно был всего лишь человек, пусть и в обличье чудовища, а на его сердце было написано имя Мулатки.
V. Спинорог, или Мэтт Брейди, который никогда не был тем, кем должен был быть в представлении других, который считал, что "любить не безопасно" и был везде и нигде одновременно.
VI. Морской угорь, или Густер Робинзон, который являлся для черных туземцев смертью во плоти, но при этом знал о них больше, чем любой другой белый.
VII. Акула-пилонос, или Йорген Йоргенсен, который был прирожденным рассказчиком и пытался изобрести мир заново - на бумаге, в своем воображении, и которому это удалось лучше, чем кому-либо в истории человечества, но который в конце концов стал лишь правителем пустоты и приливов.
VIII. Полосатый кузовок, или Салли Дешевка, которая была и навсегда осталась загадкой для всех, которая настолько слилась со своим рыбьим обликом, что позволила нарисовать рыбу прямо на своем теле.
IX. Хохлатая водорослевка, или Скаут, который был настоящим щеголем не только по меркам туземцев, но и на всей Земле Ван-Димена, и который на закате жизни вспыхнул, как Вифлеемская звезда.
X. Пресноводный рак, или Вильям Бьюлоу Гоулд, который хотел рассказать историю любви через рисунки рыб, которому суждено было прожить несколько жизней в одной, и не погибнуть, в отличие от всех остальных, но превратиться в рыбу наяву.
XI. Солнечник, или Побджой, который хотел стать художником, а не тюремщиком, но которому пришлось довольствоваться лишь поддельными Констеблами.
XII. Пегасус, или Вилли Гоулд, который прожил таки десятки лет в обличье рыбы и вобрал в себя всю мудрость этого мира, чтобы потом поведать об этом морскому коньку - или же все случилось наоборот?

По истине уникальный роман, ведь написан он не в 12 книгах, а в 12 рыбах. И если начинается он как кровавая хроника Сара-Айленда, то под конец превращается в настоящую фантасмагорию о том, зачем мы пришли в этот мир и куда уйдем потом: станем ли нумминерами или рыбами, сгорим ли в огне или превратимся в свиное дерьмо; и почему-то во всей этой истории меньше всего сомнений вызывает превращение Вилли Гоулда в обитателя морских глубин. А ведь, возможно, всего этого и не было на самом деле. Возможно, некий художник Гоулд выдумал все от начала до конца? Или же все это - выдумка старьевщика Сида Хэммета? Или, наконец, всего-навсего фантазия Ричарда Фланагана? И знаете что: я не уверен, в какой из этих вариантов мне легче поверить, потому что все могло быть так, а могло быть иначе. Только рыбы все знают и все видят, а нам, людям, остается блуждать в темноте, падать и снова браться за старое, страдать и мучить других, потому что такая она и есть - сложная штука под названием жизнь.

Для меня эта была книга, которую было трудно усваивать. Слог автора на большого любителя, к тому же сам сюжет, он настолько странен, что похож больше на бредовый сон, чем на рассказ о жизни определенного персонажа.

Все началось с того, что главный персонаж, безработный парень, который ранее промышлял продажей исторических подделок, находит в лавке старьевщика странную книгу. Ну, как книгу, нечто похожее на нее - это было что-то самодельное, написанное на кусках бумаги, мешковины, с рисунками морских обитателей. Из текста становится ясно, что автором книги являлся каторжник, по имени Вильям Гоулд, которому руководство колонии дало задание зарисовывать морских тварей, ибо он хорошо рисовал.

Но помимо картинок морского дна, здесь были и рассказы о жизни на той каторге, правда все они были довольно чудные, и походили больше на некие бредовые сны. Отчасти, поэтому данную книгу все считали просто подделкой, так как исторические факты о жизни, в Австралии, в 19 веке, не совпадали с тем, что было в этой книге с рыбами.

Но главный герой становится одержим сим сомнительным произведением, рыбы входят в его сознание, он начинает олицетворять эпизоды из его жизни с зарисовками с морскими гадами, из сомнительной книги и собственно, пытается разгадать загадку этого самопального произведения.

Честно, читать это было довольно тяжело, как и воспринимать некие прыжки по тексту, от автора. Добавьте к этому большой объем подобного текста и можно получить настоящий инструмент пыток для вашего сознания.