Америка. Процесс. Из дневников

Трактовка №723: Процесс - это Смерть. А описываемые переживания К. - кризис среднего возраста. Сейчас увидите.

Йозефа К. "арестовали" в день его 30-летия. А "казнили" в день 31-летия. Сначала я подумал, что такая символика может быть связана с возрастом Христа, но до него не дотянули пару лет. Так почему 30 и 31?
В конце "месяца", 30-го числа К. вдруг осознал, что этот конец близок. Другими словами, он ощутил приближение смерти. Дети не думают о смерти в 10 лет, а когда прожита большая часть жизни, мысли эти сами по себе приходят в голову. И весь Процесс это ничто иное как беспомощный трепет перед старушкой в чёрном балахоне.
Герою не объясняют в чём он виноват. Хм, а разве Смерть кому-то что-то объясняет? Каждый виновен уже хотя бы потому, что смертен, и окончательный приговор обжалованию не подлежит. Ты виновен сразу в момент рождения.
Некоторые "подсудимые" ведут свои процессы (читай, готовятся к смерти, либо борются со страхом перед ней) многие годы, десятилетия. Никто не верит, что удастся завершить процесс в свою пользу (практика показывает, что полное оправдание невозможно), но все хотят либо отсрочить его, либо наоборот, как К., закончить его, признав свою вину и смирившись. Т.е. едва только увидев Смерть издалека, К. вскоре заключает её в свои объятия. Он даже сидит и ждёт, когда за ним придут. Это его слабость или храбрость?
Мне кажется, слабость. Никто в романе не знает наверняка, что будет, когда минует 31-е число. Никто за пределами романа (мы с вами) не может с точностью утверждать, что будет после смерти. Йозеф К. интуитивно мог бы надеяться на некое "продолжение", но так это или нет, Кафка оставляет на откуп читателя. Судя по предсмертным словам "Как собака", он скорее был в ужасе и смятении.

Разгадали ли мы, под ручку с Кафкой, тайну Смерти? Произойдёт ли реинкарнация, и очнёмся ли мы на следующий день после 31-го - 1-го числа - как новенькие? Хммммм. Не попробуешь - не узнаешь.
Поиграв в эту интеллектуальную игру, я решил, что да, проснёмся. Йозеф К., например, проснувшись однажды утром после беспокойного сна, обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое.

Художник Титорелли поведал К. о трёх возможностях освободиться от суда: полное оправдание, оправдание мнимое и волокита. Ходят слухи, что полное оправдание, мол, дескать, ну как бы возможно, только нет никаких доказательств (ага, мы тоже слышали о бессмертных, живущих где-нибудь в тибетских горах, только неправда всё это, но верить никто не запрещает!). Волокита это и есть наша грешная жизнь, бесконечная суета, быт, топтание на месте. Мы чего-то алкаем, добиваемся, тщимся понять, а время уходит и результат один - ☠. А самое интересное это мнимое оправдание. Где и от кого можно услышать, что всё хорошо, не надо беспокоиться - твой процесс завершится благополучно; вот только ты оправдан не сейчас, а ты будешь оправдан, если: не согрешишь, возлюбишь ближнего своего и будешь восхвалять имя Судии? Да-да, это вам скажет религия. Она вас утешит, но от смерти всё равно не спасёт.
Кстати, верховных судей в "Процессе" никто никогда не видел, они пребывают где-то в высших сферах бытия. А канцелярии находятся на верхних этажах, поближе к небу. Вот только почему там всё время душно и жарко, как в парилке, с потолка сыпется сажа, в душу вселяется тревога, и хочется поскорее покинуть это место?...

Ох, о Процессе можно говорить ещё долго, ведь где смерть, там жизнь, а обсудить всю человеческую жизнь - всей жизни не хватит. Так что, давайте просто будем...

Эту книгу я взялся читать на спор. Мне её сосватали с весьма сомнительными рекомендациями. Но это не особо меня напугало, потому что я всё равно дочитываю книги до конца. Даже самые скучные. А моя задача заключалась в том, чтоб прочесть её полностью и оставить отзыв. С учетом того, что книга значится в списке "1001 books", я согласился убить одним махом двух зайцев.

Меня готовили морально к тому, что книга абсурдна и читается с трудом. Ну, я не могу сказать, что всё так мрачно, как представлялось мне сначала. Читается вполне нормально. Просто скучно, так как сюжет монотонный. Ощущения были такие, как будто ты стоишь в длинной очереди в тесном коридоре некоего муниципального учреждения, которая продвигается так же медленно, как и сюжетная линия. Вроде нет желания развернуться и уйти, но при этом маешься в ожидании движения вперед. Вот я всю книгу ждал, когда начнется самое интересное, то бишь само заседание над обвиняемым непонятно в чем главным героем. К сожалению, я этого не дождался. Всю книгу идет (скорее не идет, а топчется на месте) какая-то подготовка к процессу. А потом бац! Всё уже закончилось, не успев толком начаться.

Сам автор не был доволен своими рукописями, поэтому прекратил работу над этим романом. И я считаю, что это было разумное решение. Зачем продолжать толочь воду в ступе?! В романе нет целостности. Он обрывочный. Тут нет никакой завязки. Зато есть слишком много вопросов. Почему именно К. стал главным героем? Как он жил раньше? В каком суде рассматривается дело К. (арбитражный, административный или вообще высший духовный)? Здесь нет ни малейшего намека на действующее законодательство или на систему моральных ценностей. Сам читатель не может оспорить решение суда, потому что он понятия не имеет, за что судят главного героя и виноват ли он в этом. Перед нами просто факт существования некоего органа абсолютной власти.

Наверное, многие задаются вопросом, почему К. не защищался и покорился системе, которую мог бы и не признавать вовсе. Ну, его поведение вполне логично, на мой взгляд. Ты можешь быть уверен в своей невиновности только тогда, когда знаешь, в чем именно тебя обвиняют. А обвинить тебя могут в чем угодно. "Зачем тогда нужен суд и адвокаты, если есть палач?", - подумают некоторые читатели. И это очень интересный вопрос в контексте книги, который я бы назвал риторическим. Как показывает "Притча о привратнике", на каждую ситуацию существует несколько разных, но одинаково верных взглядов. Поэтому с полной уверенностью при любом раскладе можно утверждать, что правосудие состоялось.

Мне понравилась "Притча о привратнике", но её можно прочитать отдельно. Весь "Процесс" в целом меня не увлек. Я считаю эту книгу одной из самых переоцененных. Для меня суть романа заключена в одной единственной притче. Каждый видит то, что хочет видеть. Поэтому неудивительно, что читатель, ищущий глубину, таки находит её, вкладывая свой собственный смысл в произведение. Но чья это заслуга: Кафки или читателя? Я думаю, что ответ очевиден.

Кому будет интересна книга? Литературоведам. Вот они могут вдоволь насладиться проведением аналогий и аллюзий на личную жизнь Франца, искать вину главного героя, выдвигать теории о прототипе фройляйн Бюрстнер (в рукописи были указаны только первые буквы, поэтому одни утверждают, что Кафка писал о своей невесте Фелице Бауэр, а Канетти считал, что имелась ввиду фройляйн Блох, то бишь его подруга Грета) и т.п. Если рассматривать этот роман сквозь призму биографии автора, то я буду солидарен с теорией Хорста Биндера. Мне кажется, что Франц чувствовал свою вину за расторжение помолвки с Фелицей, поэтому ему выносят вердикт именно в комнате ф. Б., поэтому он в конце видит силуэт женщины, напоминающий фройляйн Бюрстнер, и перестаёт сопротивляться. Этот силуэт стал напоминанием его вины, за которую он несет свое заслуженное наказание.

Сейчас вот мне можно попробовать напустить на себя умный вид и пыжиться тут в попытках сказать что-то умное о "Процессе". Но у меня вряд ли получится, так что просто немного впечатлений, чтобы хоть просто было что-то.
Вот все говорят, что с Кафкой возможны два варианта отношений: либо восторг, либо уснул на втором листе. А я как всегда. Не восторг и не уснула, но талант и каменную тяжесть произведения оценила.

Сюжет как таковой, мне был не интересен, а вот ощущения от романа, какие-то мысли, это да. И если в целом говорить, абсурд мне все-таки симпатичен. С первой страницы у меня в мозгу закрутились шестеренки, пошел процесс, мозг начал переваривать информацию. Интересно, сколько всего теорий существует относительно того, что автор имел в виду под описываемым процессом? Я еще не так много прочла (эту книгу и два рассказа), чтобы наверняка понять такую вещь: возможно ли, что каждый человек, несмотря на все анализы все равно увидит в этих книгах, что-то свое? Ведь важен, скорее всего, не сюжет, а ощущения. Хотя, мне уже думается, что да...

Вот сейчас как раз захотелось перечитать, те два рассказа, а то они мимо меня как-то совсем прошли. Но говорят, по Кафке еще могут сны привидеться. Такого счастья мне сейчас не надо, так что я лучше дозировку буду соблюдать. А то ведь мрачнее текстов может быть только, воссоздание этих текстов, пусть и только в реальности снов.

Однажды Набоков прогуливался по вечернему Парижу и встретил надоедливого знакомого, от которого захотел отвязаться.
Он сказал, что идёт по делам, и направился в сторону, противоположную той, куда шёл знакомый.
Знакомый увязался за ним, угодливо улыбнувшись.
Набоков почти не обращал на него внимания, запрыгнул в проезжавший мимо заблудившийся трамвай: знакомый, безбилетной тенью, прошмыгнул вслед за ним.
Набоков вышел на ходу на повороте, подобно герою его рассказа "Подробности заката", и чуть не угодил под машину.
"Тень" тоже... чуть не угодила.
Набоков стал выходить из себя...
Забавное это слово: выходить из себя - есть в нём что-то спиритуалистическое, жуткое.
Так вот, Набоков вышел из себя и свернул в переулок, сказав почти грубо, что у него важная встреча.
Тень, идущую рядом, это ничуть не обеспокоило.
Набоков зашёл в первый попавшийся подъезд. Тень за ним...
Поднимаются на лифте... Набоков тихо улыбается от абсурдности ситуации: куда он едет? никуда...в небо.
Вот так вышел человек в весну и вечер, и... пропал без вести. Едет в незнакомом подъезде на лифте куда-то с почти незнакомым человеком.
Может, так и умирают? Умер, и идёшь туда, куда не хочешь... идёшь с тем, кого не хочешь видеть, в кого может и не верил толком: ангел это, или чёрт? Неизвестно...
Продолжаешь жить... а жить некуда.
А что, если лифт остановится, заблудившийся лифт, как из ненаписанного стиха Гумилёва, и в лицо светло наклонится странный пейзаж: прохладные облака, заходящее солнце... над небоскрёбами Америки.
Или вообще лифт откроется где-то в 16 веке, в каком-нибудь жутком переулочке с дракой на шпагах... или в адовой и затихшей комнатке в Москве в 1937 г., где на диване лежит умирающий Пушкин, обводящий печальными глазами полочки с книгами: прощайте, милый друзья!

Не планировал читать данный роман Кафки. Просто жил в осени, навстречу осени... перебирал на полочке книги: Пушкин, Платонов, Лорка, Набоков...
Уже было взял книгу Есенина, как вдруг, что-то грустное прильнуло к душе, увязалось за ней.
Душа - поспешила уйти, скрыться: тёмными, тонкими пальцами ресниц, как во сне, касался закрытых дверей незнакомых мне книг в тёмном переулочке полки: никто не открывал...
Одна жёлтая дверь была приоткрыта: вошёл.
Закрыл за собой дверь и замер, прижавшись к ней спиной: спасся!
За дверью послышались чьи-то ослепшие и торопливые шаги.
Остановились, покружились на месте, прошептали что-то невнятное, грубое, и скрылись.

Я вздохнул, улыбнулся... открыл глаза - до боли знакомый пейзаж подполья Кафки.
Но выходить не хотелось: вдруг "он", ещё там, за дверью?
Мысленно приготовился переночевать у Кафки... готовился к мрачной и душной беседе.
Но к моему удивлению, Кафка встал из-за столика, включил свет, и со стены мне улыбнулся портрет подростка Достоевского.
Вообще, удивительно уютной оказалась комната: обои зеленоватые, с сиренью.
Цветы у окна. За окном - спелой синевой волнуется море, корабль стоит у причала, чайки летают...

Это точно - Кафка? Кто здесь жил до него? Мопассан? Ренуар?
Похоже на свечеревшие, закатно-осенние краски Мунка, в которых... кто-то включил свет.
Правда, какой-то ангел-шалопай потом всё же подбил камушком лунный фонарь, но свет почему-то остался, и ангел недоумевающе почесал крылом затылок.
Какие набоковские страсти уже в самом начале у достоевского подростка... точнее, подростка Кафки!

Итак, совсем ещё мальчика соблазнила, совратила и, фактически изнасиловала 35-летняя "Гумбертша", служанка, забеременев от него, к ужасу родителей и потерпевшего.
Не ожидал встретить такое у Кафки... ожидал клаустрофобических, ослепших касаний несущегося по лабиринтам ночи, сердца... и вдруг - секс, трагедия поруганного детства, до боли знакомая, детства, замурованного заживо под живой и жаркой плотью, покрывшей сердце: нечем дышать... сердце, плоть, облитые чужой плотью, как оплывшая свеча, утопает в складках сиреневых материи, душного и пёстрого вещества постели.

Кажется, что тонут два существа, душа и тело; тонут в материи, жаркой тьме.
Вот, сердце, словно жаркие губы души, показалось на поверхности... алый глоточек тишины и ночи... и всё, тьма сомкнулась на устах, плоть сомкнула губы, затрепетавшие бессильно пленным мотыльком в тёплом янтаре чужой, оплывающей плоти по коре вечера ( почти рембрандтовое чувство и свечение оплывающей свечой плоти у Кафки! экзистенциальное обилие плоти!!)

Одна плоть, вбирает в себя другую, поглощает её... двое становятся одним целым на жаркий миг: это превращение, превращение мальчика... в кого? В мужчину? Нет. Кажется, что Кафка описывает вовсе не секс, а какой-то апокриф рождения существования, ангела, с размётанными за спиной заострёнными и смятыми крыльями белой простыни.
Жил себе ангел, порхал непосредственностью детских впечатлений по лугам, и добрым книгам... и вдруг, это размётанное, белое, чистое счастье, эту вьюгу крыльев за спиной - ловят в раскрытую и жадную, жаркую ловушку человеческого тела, женскую ладошку... и ангел рождается, утрачивает звёзды, луга цветущие...

Не совсем понятно, что Кафка описал: мытарства смерти, рождения, или секс?
В каком аду осеннем он взял эти универсальные краски, описывая это, равно подходящее ко всему, что он описал?
Тут какой-то абсурд, ошибка... ты тонешь, захлёбываешься чужой бледной плотью, как пеной закипающей в бурю на море. Твою плоть вбирают в себя, похищают тебя у себя... лёгкая боль и блаженство, и слёзы на глазах, на ладонях... словно и ладони почему-то плачут.
Ты вроде бы спасён... но тень тебя, что-то сокровенное и глубинное в тебе, почему-то продолжает падать в чужую и так мучительно похожую на тебя - плоть, словно в бездну, над которой ты наклонился: это жизнь.

Твоя плоть-ребёнок, продолжает падать в плоть и теплоту существования другого человека, без твоего согласия, и ты чувствуешь ослепший, тёмный шум этого густого падения, похищающего у тебя, твою плоть, существование: ребёнок в чреве женщины, как капля тёплого янтаря с заключённым в нём ангелом мотылька.
Эта капля прозрачно дрожит на кончике веточки, отражая матово мир, тебя и облачное небо, смятое, как лист простыни: капля вот-вот сорвётся, сорвёшься и ты...

Нет, не просто так ангел подбил фонарь луны.
Не просто так родители разгневались на мальчика, жертву насилия... не столько даже женщины, сколько, жизни, этой кроткой и вечной служанки, томящейся по чистой и юной любви, отправив его в наказание в Америку на корабле - в новый свет.
Почему-то, Кафка умолчал о самом главном: на самом деле, несчастный мальчик, не выдержав насилия и стыда, укоров родителей... просто покончил с собой, повесившись у стены с зелёными обоями с тополями и кроткой сиренью, прильнув к ней щекою в слезах, как в детстве.

В его свечеревшем сознании, текли обрывки странных мыслей из прочитанных им книг, переживаний, надежд.
Мысли о крылатом корабле, воздушном, синем океане неба, Америке, Дэвиде Копперфильде Диккенса...
А где-то наверху, над комнатой мальчика, лежала в постели, в позе эмбриона, грустно поджав колени к груди, служанка, и плакала, плакала, кротко касаясь своего живота, в котором, в невесомости, как бы на весу, замер ребёночек, играя пальчиками с пуповиной, похожей на верёвку, на которой повесился мальчик.
Разумеется, всего этого в романе нет... об этом по секрету мне рассказал Кафка, когда я у него ночевал.

Всё дальнейшее в романе - мытарство предсуществования в утробе жизни.
Словно космонавт, держась за спасительный трос, ребёночек держится за пуповину: алая луна сердца взошла на горизонте голубом... месяц сердца... ребёнку снится сон.
У Набокова где-то написано о самоубийстве в жизнь: что видят души на небесах, что бросаются с небес, рождаясь в наш мир?
Тайну бога? Человека? Точнее, тайну их отсутствия и вечного блуждания души даже Там?

Только представьте: человек умирает, и просыпается в прекрасном, цветущем мире: белые здания, лунными куполами восходят из-за деревьев прекрасных...
Кажется, что это рай. Душа заслужила рай! Вот, душа идёт по цветам.. входит в город, и замечает что-то неладное: в городе - ни души.
Даже пения птиц не слышно.
Ни один листочек не шевелится от ветра...
От этого ведь можно сойти с ума! закричишь, а воздух - умер, и крика не слышно.
Захочется умереть - и не сможешь: некуда умирать.
Только если... попятиться существованием, родиться вновь, хоть где-то, но родиться среди людей, птиц и ветра! Может, в Америке?
Она так похожа на... грустные небеса, принимающие у себя нелегальные, исстрадавшиеся души: души эмигранты со всех стран.

Как вы уже знаете, я целую ночь провёл в комнате Кафки с грустным портретом подростка на стене.
Казалось, что я был в одном чреве с ребёнком, душой бесприютной, говоря с ней о Достоевском, Набокове, звёздах..
Я так сжился со всем этим, что следовал за приключениями подростка в Америке, как тень безбилетная... ну, или как там у Ивана Карамазова, с его билетом, возвращённого богу?
Ребёнок родился, а я - нет. Такое бывает... и в жизни мы порой ощущаем этот смазанный, смутный шрифт добавочного существования, с которым мы были слиты в утробе, являясь в нём каким-то важным словом, словами... но слова стёрлись, и в мир родилось что-то обрывочное, сиротливо-безумное, как печальные слова разорванного письма: люблю... зачем?... больно... тебя... осенний лист... помнишь?

И вот как с этим жить? Чем заполнить эти пробелы, ставшие холодными, белыми стенами, по которым мечется обнажённая душа; а за стенами - полыхают звёзды, счастье и мир... любовь, наверное.
И почему эти слова трагически разлучены? Осень и любовь, боль и ты... та, кого любишь. Без неё, мир - болен?
А ведь порою рождаются и с совсем другим набором слов, ещё более печальным, скудным.
С каким набором слов существования родился подросток Кафки? Не знаю... зато вспомнил свои печальные "слова", каждый вспомнит свои слова, читая Кафку...

Я стоял на палубе корабля и дожидался кого-то.
Зонтик в моих руках рвался тёмной птицей в затянутое тучами небо.
К своему удивлению, на палубе я встретил - Кафку.
Он грустно сидел на жёлтом чемоданчике, скучающе подперев ладонью лицо: так старушки в деревнях порою смотрят в вечернее окошко.
Разговорился с Кафкой... оказалось, что когда корабль прибыл в Америку, подросток спешил к выходу со своим чемоданом, но, вспомнив о том, что забыл в трюме свой зонтик, попросил его присмотреть за чемоданом.
Я заметил Кафке с улыбкой, что дождь всё же ещё может начаться, и, сказал что-то о забытом мальчишкой зонтике, упомянув зачем-то Фрейда, видимо, желая заполнить паузу в нашем робком разговоре.

Какфка грустно улыбнулся, посмотрев на мой зонтик.
Хотелось оправдаться зачем-то... стал сбивчиво объяснять, что Фрейд вообще тот ещё венский шарлатан, что зонтик - простой символ защиты от неба... и бога... рождения...
Кафка усмехнулся и посмотрел на часы.
Я сказал, что сейчас сбегаю и разыщу мальчишку.
Сошёл в трюм... после дневного света, сразу к глазам и сердцу, участливо прильнула темнота, как дворовая собачонка; лизнула ладонь...
Нащупав поручень, стал спускаться дальше, глубже...
До странности знакомым всё это казалось. Ну да... похоже на чрево.
Пробежал какой-то забавный матросик в женском переднике... как и положено в чреве, ещё толком не ясно, какого он пола.
Пол вообще - страшен своей определённостью, размежеванием с чем-то, что дОлжно любить..
Это как если бы цветок ночью осознал, что вещество, из которого он сделан - было когда-то частью звезды, текло по небу в вечной ночи среди планет... и вот теперь, он разлучён навеки со звёздами, мирами.
Может, в любви к женщине - фантомные, звёздные боли какого-то подлинного, сокровенного гомосексуализма?
Был человек, звезда, цветок... и потерялись без вести; в себе ли самих потерялись, в других ли...

Наконец я увидел подростка: заблудившись в коридорах и лестницах, перевивших запутанной пуповиной тело корабля, он стучался в закрытые двери.
Я знал, что за этими дверями были раньше испанцы, немцы, русские... но теперь мне почему-то представилось, что за дверями - разные времена: Испания 16 века, Россия 21 века...
Подросток всё же вошёл в одну из дверей.
Тихо подойдя к нему, я увидел из-за его плечей пустой стол, отодвинутый стул и смятый в ведёрке исчерченный лист.
Жуткой, почти прохладной тишиной веяло от этой комнаты... казалось, что мы вошли в комнату бога, творца... и не застали его: он тоже пропал без вести.
Вспомнив о Кафке, ждущего нас на верху, я хотел было сказать подростку об этом, но он, услышав шум за соседней дверью, переметнулся туда.

Это был отсек кочегара, с различной нежно-раненой рухлядью ( прелестная аллитерация пыли..).
Подросток сразу вошёл. Я зачем-то встал возле двери, слушая их разговор.
Лицо у кочегара было темно от копоти и угля.
Вытирая сверкнувший мрачно пот на лбу, он стал рассказывать мальчику свои несчастья, как все здесь издеваются над ним... говорят на незнакомом языке: он попросту не понимает что они хотят... чёртова жизнь ( выругался он. казалось - выругалась темнота).
Мальчик что-то ему отвечал. Слёзы мелькнули на его глазах... а мне почему-то стало безумно грустно и плохо.
Глаза заволокло туманом... пол подо мной стал прозрачным. Голубая глубина качнулась на меня листвой тополиной маленьких рыб.
Я глянул в зеркало на том конце комнаты, и увидел прислонившегося к двери - чёрного человека, негра: это был я. Я потерял сознание...
Зонтик выпал из рук.

Послесловие.

Всё дальнейшее в романе, помню как сон.
Простите за сумбур ощущений: я как-то... пропал без вести в романе Кафки.
Знаете, есть расстройство личности, с нагромождением чувств, как бы хлынувших со всех сторон, как синева воздуха из-за обнажённых ветвей.
А тут.. тут какое-то расстройство личности текста: самые разные, нечаянные пространства, события и приключения, нахлынули синевой прохладной неба на ГГ и... на меня.
Кафка воссоздал художественный лимб существования, в котором сознание размётано робкими красками на свечеревших холстах отцветших холстах душных пространств.

Читателя не отпускает мысль, что он испытывает кислородное голодание, блуждая по иррациональным вершинам гостиниц мрачных, вместе с подростком, работающего лифтёром, словно ангел на полставки, перенося грустные души на небо... блуждая по бесконечным лестницам, ведущих в комнату почти Раблезианской и эротической госпожи... со странным именем, смутно напоминающей ту самую женщину, что изнасиловала подростка в самом начале.
Кто это? Та самая София, вечно-женственное мира? Но почему оно такое... поруганное, искажённое?
Стоп. Что-то я опять потерялся в тексте...

В памяти вспыхивает уж совсем что-то фантастическое: Фёдор Достоевский служит у бога швейцаром, почти Апостолом Петром, треплет за ухо Кафку... заплаканный Кафка бежит от него по лестнице...
Вот, баснословная "БабУшка" из "Игрока"... её несут на руках... или нет... это женщина. госпожа, и возле неё - её несчастные, безвольные слуги.
Но что это!? Не верю памяти своей!!
С этой женщиной происходят кафкианские превращения! Она превращается, превращается... в груду яблок, картофеля, Мефистофеля ( жуткий нос картошкой, как у начальника, принимающего на работу... а что это за работа? Жизнь? Чёрт принимает на эту работу?), и, как итог - бабУшка Достоевского, госпожа эротическая, превращается... в ту самую семипудовую купчиху из Братьев Карамазовых, в которую мечтал превратиться чёрт.

Память качнулась, оступилась в потёмках... вот, я уже с подростком на мрачном балкончике; за шторкой, за окном... кто-то занимается сексом.
Странным образом, выпуклый балкончик на теле дома, принимает очертания живота беременной женщины... постойте... я, в утробе балкона, вместе с подростком, наблюдаю своё зачатие?
Трудно дышать... кафкианская клаустрофобичность пространств ещё никогда не была столь безусловной... как в утробе. Алый сумрак качнулся, оступился... подростка, или меня ( не знаю уже), насилует женщина, нечем дышать... она вбирает меня в себя: сначала, часть меня... потом, целиком.
Я в ней целиком. Я в её чреве... меня нет больше в мире.

Из упругой, жаркой темноты - алые звуки... плеск воды... воды отходят.
Моя госпожа моется в ванной, я помогаю ей, губкой проходя по её белому телу... и я же, в ней, внутри... теряю сознание, себя...
Неужели и после смерти - жизнь, и тайна ада заключается в том, что из неё нельзя выбраться, убежать?
Повсюду насилие и жизнь, неволя перевоплощений, превращений... всё я, все проявления... довольно проявлений!( кажется, это в бреду шептал умирающий Толстой ).
Роды идут... я принимаю роды, и я же, рождаюсь... но не могу родиться.
Госпожа просит властно - духов. Я ищу их покорно. Пробежал руками по всем ступенькам открывающихся ящичков на полках - нигде нет духов... или - души?
Я искал душу свою, чтобы родиться?

И вновь темнота... в ней - мой дядя - Якоб.
Он улыбается, поднимает голову наверх и... превращается в библейскую лестницу Якова!
Ангелы сходят по ней... а поднимаются - черти.
Вот, я везу по своему протянувшемуся в небо, лестничному дяде, коляску со своей госпожой.
Оборачиваюсь на крик... вспыхнул пейзаж Достоевского, Неточки Незвановой ( её нет, её не звали в этот мир... она тоже пропала без вести..).
Рядом с девочкой - её несчастная и бедная мама в лохмотьях ( похожа на измождённую лошадь... Достоевский). Её тоже за что-то наказала жизнь... она поднимается сквозь тихо падающий снег на строящееся здание, подходит к краю, которого не видит... пронзительный крик девочки снизу...

Перевожу взгляд на коляску с госпожой моей... в ней сидит младенец. Это - я? Я - прощён? Я вроде сделал что-то доброе... я любил. а это ведь не мало на этой безумной земле, правда?
Стоп, а где Карл.. Клара... странное зеркало имени ( может, мне предстоит родиться девочкой? или будет двойня?
Всё вновь смешалось, поплыло куда-то... театр, жизнь... Шекспир и слова безумного в пустоте... из пустоты - самое важное: ребёнок с мамой пробирается сквозь тёмный и душный поток людей на ипподроме. Накрапывает дождь сквозь закат.
Поезд мчится куда-то; я мчусь куда-то... тоннель, как на картине Иеронима Босха... мост и тёмная река, увлекающая в своём течении безвольные и грустные отражения и тени мира.
Въезжаю в тоннель... мир пропал - без вести.

Густав Климт - Мать и дитя

Что-то не особенно поразил меня роман, что на самом деле странно. Столько уважаемых и обожаемых мной авторов тепло отзывались об этом романе Кафки и ещё о "Замке", что я решил прочитать книгу хотя бы для того, чтобы лучше понимать замысел любимых книг и улавливать отсылки без помощи комментария от переводчиков. Увы, как и в случае с "Титусом Гроаном" Пика, я остался слегка разочарован.

Возможно, я ещё не дорос до Кафки, это я вполне допускаю. Мне кажется, этот роман намного глубже, чем я сейчас могу понять. Во-первых, сразу выделяется тема бюрократии, бессмысленного тупого механизма, даже не злобного, а просто безразличного. То, как герой не может выяснить даже суть предъявленных ему обвинений, очень напоминает нашу современную судебную систему в России. Когда за убийство получают год условно, а за недоказанную взятку в размере ста с чем-то тысяч рублей семь лет колонии - это совсем финиш, абсурд не хуже кафкианского (или кафковского?). Далее, эта тема переростает в идею о бессмысленности жизни вообще. В городе, где живёт Йозеф, постоянно скверная погода, запуганные неулыбчивые люди жмутся по углам дорожек, не происходит вообще ничего весёлого и занимательного. Я совсем не понял финал романа, когда героя казнят, по видимому, после утверждения обвинительного приговора. Последняя глава выглядит какой-то слишком скомканной, неожиданной после достаточно неторопливого развития сюжета всего романа. Что хотел сказать Кафка, так внезапно расправившись с героем, для меня осталось загадкой. С другой стороны, первоначальную свою задачу я выполнил, теперь стало гораздо проще читать того же Бэнкса, например. А Кафку я пока трогать не буду и с "Замком" тоже подожду, мне это пока не по росту.

Самое лучшее, что я могу сказать после прочтения этой книги - ничего.

Кафкианский мир он действительно существует, где-то совсем рядом, но с нашим не соприкасается. Только, если совсем немного. И вы либо его адепт - либо нет, третьего не дано.

Можно читать Кафку с точки зрения журналиста, разбирать "Процесс" в связи с биографией самого писателя, политической обстановкой в стране на тот момент, и многими другими аспектами. Это очень увлекательный процесс. Почти такой же как у самого Кафки, начинающийся всегда внезапно и с непременной казнью в конце.

Ответ на вопрос: "а что же вы вынесли, из прочтения данной книги, для себя" - для меня звучит очень просто. Я вынесла осознание того, что критический реализм Достоевского мне безмерно ближе: с цельным я, с рефлексиями, а главное с жесткой привязкой к географии, политическому устройству страны и вообще общей сущности нашего мира. Процесс в моей голове так и не "впихнулся" в рамки Праги, несчастный обезличенный Йозеф никак не хочет представляться тридцатилетним мужчиной, высокопоставленным служащим, он живет в моей голове в образе толстого, неопрятного старикашки, очень холодного как снаружи так и внутри. Он и неизвестный город, чужой мир, больше похожий на списанные театральные декорации, где бесконечно длится безумный, абсурдный и ужасающий своей логичностью процесс.

Я всегда избегала Кафку. Лет 15 назад читала его Америку, задохнулась в этом липком повествовании и по моему даже не дочитала до конца. Потом было Превращение, почему то я решила, что оно пойдёт лучше, да и годиков мне было побольше, надеялась что и ума тоже. Но превращение далось мне очень тяжко и я не смогла донести до своего разума все величие Кафки и его литературы. Годы идут, мысли меняются и вот я решилась, очередной раз. И вот тут даже не знаю что именно сработало, но эффект потрясающий. Сейчас есть желание, заново перечитать то что когда то не понравилось, ну и прочитать то что ещё не прочитано.
Кафка конечно мутноват, но тем не менее он гений в том что опередил всех аж на сто лет. Вот уж во истину Мы рождены чтоб Кафку сделать былью..... Литературные критики ищут философский и религиозный подтекст в этом произведении, говорят что в основе его лежит библейская Книга Иова, ну что ж все может быть. А я говорю, Кафка реалист, просто родился раньше своего времени. Вот читаешь сцену ареста Иозефа К. или же сцену суда, да даже разговор с адвокатам, так ведь как будто бы новости в телеграмм канале почитала. А про финал вообще промолчу, потому как ужасающе реалистично.
Вот пишет писатель в стиле абсурд или сюрреализм, писателя не понимают и не принимают, а проходит сто лет и ты читаешь и ищешь в его книгах тот самый абсурд и сюрреализм и понимаешь что твоя реальность куда более сюрреалистична Кафковской, как то даже не весело от этого.
Произведение, читается на удивление легко и быстро, хотя тяжелый осадок конечно же остаётся, от безвыходности окружающего.

Нет. В "Процессе" тоже нет. Черно-белый холодный затягивающий мир. Преступление и наказание по-кафкиански. Йозеф К. (Чичиков П., Лужин П.) попадает в кошмар. Его обвиняют непонятно в чем. Он становится жертвой судебного процесса. Но этот внешний наложился на внутренний процесс существования омертвелой души. И неясно жертвой какого процесса становится главный герой - внешнего или внутреннего.

В конце неожиданная фраза:

А если жизнь внутри процесса устраивает?

Трудно оценить то, что не можешь понять, поэтому я оставлю эту книгу без оценки.

Роман Франца Кафки уникален тем, что он точно даст прочувствовать себя героем его мира. Главный герой сталкивается с непонятным для себя Процессом, так и я чувствовала за чтением участником нелогичного и порой абсурдного процесса чтения этой книги. И нас обоих вовлек внутрь себя этот процесс.

Сюжет таков: герой романа, сотрудник банка Йозеф К., просыпается утром и вместо привычного завтрака видит перед собой двоих господ, которые с радостью оповещают Йозефа К. в том, что против него начался судебный процесс. А далее? А далее разбирайтесь сами Йозеф К. с вашим процессом, ведь это же в ваших интересах.

До какого-то момента при прочтении в голове сидит только одна мысль: "что за чушь, так не может быть". Суд без суда, какие-то жалкие потуги героя разобраться в происходящем, а еще никто вообще не собирается пояснять, виноват он или нет.

Но чем дальше идет текст, тем больше складывается осознание того, что «Процесс» писателя никак нельзя читать с прямолинейным подходом. Тут надо отбросить сюжет и искать контекст между строк.

Хвалебные отзывы говорят о гениальной философской притчи Кафки, что вполне возможно. Я же со своей стороны ощущаю только родственную связь с героем романа в его одуряющей бессмысленности происходящего. Вязкого, тянущего на дно, от которого хочется избавиться.

Не буду многословен, лишь отмечу, что это незаконченная работа, и иной человек мог бы сказать, что она не представляет никакой ценности, кроме той, что это первая работа Франца Кафки. Сильные моменты в книге есть, но этого недостаточно.

"Процесс", "Превращение", "В исправительной колонии" – это, вероятно, лучшие работы Франца, творчество которого я безмерно люблю и уважаю. Здесь же как-то не задалось, да и роман оборван на полу-слове. Впрочем, вполне ясно, что дописать его было бы тяжело, потому что сюжет загнан в какой-то тупик и для достойного завершения потребовалось бы ещё как минимум страниц 200.