Избранное

Одна из самых странных книг, прочитанных мной за весь мой читательский опыт. И это имеет отношение не столько к самому роману, сколько к моим эмоциям, полученным во время его чтения. Текст столь необычный и многословный, при этом словно обволакивающий с ног до головы, как будто из тумана проступают слова, дурманящие разум и имеющие одну цель — свести с ума того, кто отважился на это книжное путешествие с автором.

Там много лишних слов, но так мало диалогов. Национальный колорит и ярко выраженный восточный менталитет — всё это смешивается с детективной линией и психологической составляющей. И этот изысканный коктейль на выходе столь индивидуален, что, кажется, не каждому придётся по вкусу. Возможно, именно поэтому у этого произведения такой разброд и шатание в отзывах: кто-то пребывает в восторге после прочитанного, а кто-то не может понять, зачем ему вообще пришла в голову мысль взяться за эту книгу. Но сколько людей, столько и мнений...

Сюжет весьма тривиален. Довольно странная женщина ищет своего внезапно пропавшего мужа. При этом никакой конкретной информации она предоставить частному сыщику не может. Она зациклена на совершенно несущественных нюансах и постоянно говорит об одном и том же, словно заезженная пластинка на старом патефоне. Казавшийся даже мифическим, материализовавшийся неожиданно брат оказывается не менее странной личностью, чем его сестра. И самое главное, я никак не могла найти для себя ответ на простой вопрос, который, наверное, должен был предопределить всю сюжетную развязку: так ли эти оба хотят найти своего пропавшего родственника? Или это просто попытка прикрыть нечто совершенно иное... Но по ходу чтения моё мнение изменилось кардинально, и многие вопросы отпали сами собой.

Всё написанное становилось похожим на искусно поставленный спектакль. На первом этапе было совершенно непонятно, какая цель у этого масштабного театрального представления, а после того как маски были сброшены, осталось, кажется, только ощущение головокружительного восторга от полёта мысли автора и его авторской задумки. Магия данной книги была для меня сродни гипнозу. Мало что сходу понятно, нет особенной динамики, герои к себе особо не располагают, но оторваться при этом просто нет сил. Слог автора своей своеобразной манерой настолько гипнотически на тебя действует, что ты, словно за Нильсом с его волшебной дудочкой, беспрекословно следуешь за ним до самого финала.

В книге мало диалогов, больше сплошного текста, порой похожего на поток бессознательного. Если смотреть вглубь, то соглашусь с теми, кто писал, что он непонятен и необычен, но для меня он был скорее самобытен, при этом обладал невероятной магической притягательностью. Я поглощала его с небывалой жадностью и словно не могла насытиться. Метафоричность задумки лучше всего раскрывается именно в финале.

И если я верно поняла то, что автор хотел до меня донести, то дело совершенно не в поиске этого пропавшего мужа, всё куда более глобально. В романе поднимаются глубинные пласты вечных вопросов — о поиске себя как цельной личности, о незаметном растворении человека в этом огромном мире, об остром человеческом одиночестве даже среди множества людей. Такое известное «одиночество в толпе»... Иногда нужно стряхнуть оковы навязанного мира и начать строить свой собственный.

Конечно, не всё было столь радужно, не обошлось и без моментов, которые хотелось пролистать. Встречались вещи, которые были непонятны, и слова, которые не доходили до сердца. Бесконечные рассуждения и зацикленность автора на мелких деталях порой вгоняли меня в чувство острого недовольства собой, так как понять смысловую нагрузку этих текстов я часто не могла. И в этот момент создавалось стойкое впечатление, что что-то очень важное проходит мимо меня. Словно я на невидимой для глаз лодочке уплываю всё дальше, а нужный кусочек пазла для разгадки данного произведения остаётся на отдаляющемся от меня берегу. При этом грызущее чувство беспомощности от невозможности что-то сделать окутывает меня с ног до головы. Чудесная книга, которая смогла вызвать у меня столько различных эмоций, — полнейшая для меня неожиданность.

Я продолжила свое знакомство с японскими писателями и заметила общую черту: они все пишут в виде дневников, рассказов или притчей, что является главной особенностью японской литературы

Скрыть смысл в записках и дневниках главного героя - основная сюжетная составляющая подобных книг и эта не стала исключением

Аннотация:
Герой романа "Чужое лицо" вследствие несчастного случая вынужден создать себе новое лицо-маску, отгородившись с его помощью от контактов с внешним миром. Однако, изменив свое лицо, он ощущает, как изменяется его личность. Маска не только окутывает надевшего ее человека некоей тайной, но и провоцирует новые, подчас весьма странные желания...


В целом аннотация довольна стандартная, ничего удивительного, по описанию напоминает роман Марии Корелли "Вендетта. Или история всеми забытого" (не в 100% гарантии одинакового сюжета, но смысл вложен один)

В данном случае мне было интересно, как японский автор (Кобо Абэ) сможет раскрыть сюжет и своего персонажа

Во время прочтения меня не покидало две мысли:
1. Где-то я уже это видела, только под другим "соусом"
2. Слишком много драмы там, где она не в тему и безумная кастрофизация собственного ничтожества и эгоизма


Всю книгу герой делал и рассуждал о двух вещах:
почему это случилось с ним и как ему жить с таким уродливым лицом
почему жена не "даёт" ему (это меня вообще поразило при прочтении, потому что главной проблемой в отношении с собственной женой была близость, а не душевное равновесие или попытка наладить контакт, как могло показаться)


Почти всю книгу я наблюдала "перепалку" главного героя с самим собой, когда он пытается убедить себя в том, что это нормально, быть не таким, как все, но, в ту же секунду сомневается в том, что такое вообще "нормальность" и отметил, что люди так отчаянно хватаются за внешность, когда она не более чем оболочка, но в то же время, самая главная часть человеческого существования

Небольшой отрывок для понимания:

Для меня было странным наблюдать подобное поведение, он буквально не мог определиться с тем, что ему нужно, как ему нужно, поэтому постоянно продолжал унижать себя и вести эгоистично, не обращая внимания на тех, кто находится рядом с ним, что другим тоже тяжело, особенно его жене, которая проявляла заботу, но он воспринимал все попытки контакта как жалость и не более...

Главный герой говорит нам о том (читателю и своей жене), что его дневник (повествование книги) ведётся с помощью тетрадей, которые разделены на обложки определенного цвета, главный герой утверждает, что между цветами и содержанием нет смысла, но при прочтении я заметила, что цвета обложки пересекаются с содержанием и настроением самого героя, в первую очередь его взглядов на сложившееся положение

● Чёрная тетрадь (она же самая первая): в ней повествование идёт на грани жалости и отчаяния, когда главный герой все видит в "чёрном цвете" и нет никаких проблесков надежды, когда он считает, что его лицо - символ всех бед и что ситуация не имеет абсолютно никакого решения, поэтому он отрицает все факты и виды решения проблемы, цепляясь за собственную жалость и никчемность (с одной стороны его можно понять: когда находишься в уязвимом положении и не понимаешь, как тебе быть дальше, вск вокруг кажется отвратительным и ты сам кажешь чужим, не таким, как все)

● Белая тетрадь (вторая по счету): в ней показано проблески надежды, когда главный герой решил облегчить себе жизнь, изменить её, измениться самому, пусть это было для него безумно тяжело и он долго к этому шёл, но факт один: результатом стала маска, которую он сотворил себе и с помощью неё решил начать новую жизнь, под "личиной" другого человека

● Серая тетрадь (она же третья и последняя): раскрывает все карты и мы видим результат того, что "сделала маска" (соответственно наш главный герой)


В конечном итоге впечатления у меня нейтральные, снизила 2 балла за постоянные рассуждения на одну и ту же тему, без продвижения вперёд, ощущалось это так, словно у главного героя "заела пластинка", так и хотелось сказать: успокойся ты уже, обернись, вокруг тебя столько людей, каждый пытается помочь, а ты только и делаешь, что мучаешь себя и окружающих, он считал себя убогим и жалким, поэтому сделал вывод, что люди считают так же, но даже не пытался никого понять...

Без спойлеров: концовка была неожиданной (хотя, если так подумать, то к этому все и шло)

Книгу можно прочитать за 1 или 2 раза, но это не то произведение, к которому хочется вернуться, да там есть мораль и смысл, она заставляет задуматься о внешности, о том, какое значение люди придают картинке и что у каждого из нас есть маски, которые мы надеваем и эти маски меняются, в зависимости от того, в какую ситуацию мы попадаем и с кем мы находимся

Но, главный герой этого произведения, показатель того, как нельзя делать, что невозможно иметь все сразу, что думать о чувствах других нужно тоже и вне зависимости от обстоятельств самое главное - оставаться самим собой, а не пытаться заменить себя кем-то и сбросить с себя всю ответственность

Химия – волшебная, но опасная наука, которая при неосторожном обращении с веществами может принести непоправимый вред здоровью. Роман написан в жанре фантастики, но даже в неправдоподобности можно разглядеть важные вещи из реальной жизни.
Люди ходят в масках всегда. Иногда даже наедине с собой люди бояться остаться без лица, без кожи. Человеку свойственно придумывать свою жизнь и верить во что угодно, например, в любовь или ненависть.
В результате несчастного случая заведующий лабораторией при институте высокомолекулярной химии получает серьёзный ожог лица. Автор оставляет его безымянным и сообщает только то, что учёному сорок лет, он женат, но в браке нет детей.
Герой переживает из-за уродства. Жена отталкивает его. У окружающих уродство химика вызывает отвращение. Он ищет убежище от общества.
Учёный становится одержим идеей по созданию нового лица.
Кобо Абэ – философ. Каждая его книга поднимает серьёзные вопросы бытия, места человека в мире и среди себе подобных.
Внешность человека. Что скрывается за лицом человека? Так ли это важно лицо?
Химик находится в контрах со своей супругой, но это противопоставление он надумал себе сам, как я считаю.
Книга своеобразна по своей теме и подаче. Тем, кто любит восточную философию и понимает японскую литературу, понравится и, возможно, будет перечитываться.

С точки зрения человеческой психологии, внутреннего конфликта и философии последствий жуткой физической травмы, роман не зря признан мировым шедевром. Но он однозначно не для массового читателя.

Главный герой, талантливый ученый, получивший ожог лица жидким кислородом, страдает от своего увечья и мечтает как-то изменить ситуацию, вываливая на читателя все свои переживания, рассуждения, исследования, мучения и заблуждения. По сути, книга (написанная в 1964 году) бесконечный монолог о том, что такое лицо для человека, как в физическом, так и психологическом плане.

Главный герой решает во чтобы то ни стало создать себе новое лицо, создать максимально реалистическую маску, чтобы полноценно жить в обществе. Он обращается к разным специалистам, от пластического хирурга до палеонтолога, он перелопачивает массу литературы о физиологии лиц, он шаг за шагом создает материал из которого он-таки лепит новое лицо. Настолько похожее на настоящее, что он может передавать некоторые эмоции мимикой.

Но с новым лицом приходит и новая неожиданная проблема. Главный герой постепенно расслаивается на две личности: "без маски" и "в маске". Оказывается, что новое лицо открывает для его обладателя новые возможности, в том числе и запрещенные. Можно совершать преступления "в маске", а потом переживать по этому поводу "без маски", понимания при этом, что его вряд ли найдут. Главный герой даже изменяет своей жене, хотя поначалу, до создания нового лица мечтал и рассуждал как ему вернуть свою супругу, в том числе и в интимном плане. Но "в маске" можно и изменить. И она не узнает... Но нет, это не удается.

Вообще, книга напомнила фильм 1997 года "Без лица" с участием Джона Траволты и Николаса Кейджа, где детектив и преступник меняются... лицами. Но поменявшись внешне, они остаются прежними людьми. И лицо не смогло этого изменить. В книге Кобо Абэ эта ситуация иная. Маска расколола личность, внесла серьезный внутренний конфликт. Вот его и придется переживать читателю на протяжении всего романа.

Именно поэтому книга тяжеловатая для чтения. Иногда кажется, что автор заговаривается, вываливая совершенно ненужные мысли и рассуждения. Даже сам иногда в этом сознается, спрашивая у своей жены, не слишком ли он многословен и витиеват, увлекаясь пересказом своей истории. Надо отметить, что главный герой для супруги написал целых три тетради, где описал все, что с ним произошло. Собственно, читатели вместе с его женой и читают эти дневники.

Интересная идея книги, нестандартная ситуация, прекрасно показан нарастающий внутренний конфликт, приводящий к не самым радужным последствиям. Но читать местами просто... надоедает. Немного нудновато льет воду автор на наши головы (лично мое мнение). История, которая могла быть показана куда в меньшем объеме (опять же, по-моему личному мнению) и тогда она зашла бы проще и быстрее.

Но в любом случае этот роман несомненно заметное явление в мировой литературе. Тут неоспоримо.

Как после хорошего секса порой хочется затянуться сигаретным дымком (нежно уйдя от телесности пола, впустив в свои лёгкие и мозг, приятный туманец), так после чудесной книги, нежно измотавшей тебя, хочется принять горячую ванну с пеной.
Кстати, мы принимаем ванну, или ванна принимает нас? Есть в этом что-то туманно и сладостно-андрогинное.
В ванной мне почему-то лучше думается, а иногда и живётся.
Так женщина порою, не получая оргазма с мужчиной, идёт потом в ванную и.. «доходит сама».
У меня так случилось с книгой Кобо Абэ.
Жена — в дверь (только вернулась с работы), я — сразу в ванную, словно странный и чуточку сумасшедший любовник, что-то напутавший.

В ванне сразу стали приходить на сердце чудесные и тёплые мысли. Вспомнились "Замогильные записки" Шатобриана...
В романе Абэ, странный и одинокий человек уходит из дома, надев на себя ящик из под холодильника, и сделав в нём прорезь, как в ящике для писем.
Так человек становится никем, ничто, держась за мир — голубой пуповиною взора: ни бога нет, ни человека, ни мира почти уже нет: взор — словно трос космонавта.
Или.. удавка в космосе: кстати, как бы выглядел в невесомости космоса, самоубийца?
И почему до сих пор нет такой картины?
Представьте себе одинокого молодого человека, умершего для мира, бредущего словно неприкаянная душа по обратной стороне улицы, грязной, таинственной, как обратная сторона луны: на этой улице почти нет людей.
Там больше кошек и собак, редких птиц и доброго шума листвы: если честно, обратная сторона улицы похожа на загробный мир.
Здесь нет сиренически-зазывных, ярких реклам и вывесок. Здесь всё по настоящему. Здесь запросто к тебе может подойти не то ангел, не то демон, с сигареткой в губах, и… всадить под ребро — нож.

Интересно, если умереть в аду, то где появится душа?
Дальше то отступать и падать уже некуда.
А ужас мира полыхает как осень в аду и нет ему конца: туда больше не хочется.
Американская поэтесса Сильвия Плат, перед первой попыткой самоубийства, в юности, записала в дневнике: разрушить мир и себя… униженно вползти обратно в матку.
Написав это, она спустилась в подвал, где была трещина в стене.
Забралась туда, подальше от безумного мира, людей — на миг ей представилось, что это не она скована холодом земли и стены, а словно бы… безумный мир, наконец-то заключён в смирительную рубашку. В этом ощущении покоя она и покончила с собой.
Неудачно, правда. А может она уже была в аду, и потому ничего не произошло: её записку нашли родители, а потом нашли и её.
Так Сильвия стала жить в аду, но, в отличие от других, она уже знала, что живёт в аду.
Аду был дан шанс. И как итог — новая попытка самоубийства.

К чему это я? К собственным ли попыткам самоубийства, от своей мучительной незавершённости, ставших похожими на неудовлетворённую в сексе — женщину.
А может я имел в виду смутный образ Кобо Абэ (не фамилия и имя, а семантика пожатия плеч грустно удивлённой души: вверх, вниз… и вздох.), о котором быть может он сам и не думал: жажда ящика, в переносном смысле — жажда смерти (у Андрея Платонова есть чудесный образ людей, спящих в своих гробах. Уносимых по течению разлившихся реки.. в своих гробах: Офелии ада. Удивительная схожесть Абэ с Платоновым), жажда развоплощения, укрытия от безумия мира: ни кожа, ни любимый человек на груди — больше не защищают от безумия мира.
Попытка души воссоздать условия горизонта рождения, словно горизонта событий на поверхности чёрной звезды: времени больше не стало…
Попытка души, с которой словно бы заживо содрали кожу и она сходит с ума, равно от боли, капель дождя, касания людей и красоты мира, вернуться в материнскую утробу, прощально, словно Орфей, оглянувшись и в безопасности замерев, прижавшись голубой ладонью взора к навек затихшей лиственности мира.
В рассказе другого японца — Акутагавы, написанного незадолго до самоубийства, есть похожий образ: перед рождением ребёнка, его отец подходит к своей жене, нежно раздвигает ей колени, как бледные крылья, и говорит в её лоно, спрашивает у затаившейся там, дрожащей души: хочешь ли ты родиться? Ты правда этого хочешь?
В романе Абэ - экзистенциальное переосмысление 'Превращения' Кафки' как трагедии детства и вообщк' человека в безумном мире.

У меня в детстве была странная игра в ванной, в стиле Кобо Абэ, позже перешедшая в экзистенциальный перформанс.. всё в той же ванной: когда мне было очень тяжело на душе, я уходил в ванную и запирался там: эдакий ящик, на вырост души.
Только сейчас понял, что тогда, в детстве, смотря с грустью в прорезь под дверью, я фактически был человеком-ящиком.
Это был странный и ласковый мир голубоватых маминых шагов, что-то мне говорящих, милого кота, на которого я смотрел совершенно на равных, с прищуринки пола: вот он идёт мимо ванной, в сумерках коридора, а под дверью — полоса света, словно голубоватое лезвие прибоя.
Я окликаю его, и он, милый, словно не видел меня года, века, бежит ко мне, равному, польному, пытается освободить, своей чеширской, дурашливой лапкой шаря под дверью.
Иногда кот и сам любил побыть котом-ящиком.
Если коробка лежала на полу, с манящим просветом внутри, он разбегался и нырял в неё, дурашливо замирая, растопырив задние ножки: было похоже на то, словно подвыпившая фея случайно коснулась «тыковки» бегущей мимо Золушки, и она навек замерла, целиком, в своей нежно разбухшей туфельке, превратившись бог весть в кого.

Так вот, в детстве я ложился в ванну с пеной, нырял, оставляя над лицом полоску, голубую прищуринку мира.
В романе Абэ, гг. часто говорит о том, на что похоже то или иное действие, находя ему звуковую ассоциацию.
На самом деле, изумительный момент.
Так ребёнок в животике мамы, слышит касания мира, в его лиловой, голубой лиственности какой-то изначальной синестезии: простой вечерний дождь, для ребёнка может доносится, переводится, словно дивная строка испанского поэта, иначе, нежно сливаясь с веточками кровотока матери и голубой листвы её сердцебиений: весь мир словно бы растёт из сердца матери.

Закрыл глаза книге, и сам прикрыл глаза.
Слушаю мир, как в детстве, из ванны, под водой и пены вещей.
Звуки мира доходят ко мне как-то лазурно и матово, словно шум листвы мира.
Так в детстве заскучаешь на уроке, нарисуешь в конце тетради человечка, деревце, птицу.. прикроешь листом, а на другой листке нежно и глухо отразится эта ранимая лазурь рисунка: шёпот рисунка.
Приложишь руку к нему, надавишь, и на руке, этот шёпот вещей отразится ещё прозрачнее, нежнее, почти сливаясь с веточками синих венок на устье ладони: идёт голубой, прозрачный человечек под голубыми веточками. Накрапывает дождь.
И человечек и деревья и дождь — одного цвета. Человечек и его боль, почти затерялись в мире, нежно исчезли.
Учительница рассказывает что-то про Идиота Достоевского.
Симпатичная девочка в очках сидит за 2 партой и смотрит в окно, на деревья и дождь.
Я подношу запястье с шёпотом мира, к губам, и целую, продолжая смотреть на девочку.
Учительница, оказывается, продолжает смотреть на меня, подглядывая мою любовь.
Вызывает к доске… Я иду к доске, не зная ещё тогда, что иду походкой человека-ящика.
Более того, я только сейчас понял, что тогда, целуя запястье своё, которое порежу через некоторое время из-за этой же девочки, я разгадал  трагедию человека-ящика.
Ах, если бы вся грубая вещественность мира могла погаснуть и мы бы чувствовали лишь голубой шелест его листвы, похожий на какой-то прибой с далёкой и райской планеты!
Голоса милых друзей, любимого человека, мелодии Сати, стихи Цветаевой, пение птиц и шелест листвы в октябре: в октябре, как в дожде цвета.
И все эти звуки светло и нежно смешиваются в нечто цельное, до боли родное.
Я иногда мечтаю, смотря на верхушку высокого дерева в солнце и пении птиц: вот бы подняться туда, в эту чистоту, тишину мира, и погладить, поцеловать эти нежные листочки, которых касались лишь птицы, солнце и дождь.
И почему нельзя так погладить — сердце друга, стих или осень?

В романе есть прелестная романтика ада: мир нежно сужен до трагического клочка листвы, угла дома и неба.
Словно душа обиделась на мир и ушла из него, почти закрыла дверь и смотрит на него сквозь эту голубую раскосинку проёма.
Почти огляд Орфея. Боже! и почему никто не описал этот огляд не души, но сердца Орфея перед тем, как он входил в ад?
Огляд на милую листву, небо и дождь, которые он быть может видит в последний раз!
И вот, к этой прищуринки мира, глаз, души, подходит девушка.
Представляете? Это вам не романтика с милой Одри Хепберн, когда любимого ждут дождливым вечером под прелестным зонтиком.
Забудьте: мир кончился, погиб, забыт, как страшный сон.
Посреди улицы, вечера, мира, стоит человек в коробке. Из прорези — смотрит душа.
Это не очаровательная венецианская маска. Венеции больше нет. Она погибла быть может 10000 лет назад.
И вот девушка… сжалившись, подходит к глазам и душе человека.
Понимаете? Тела больше нет: душа подошла к душе.
Почти цветаевский микрокосм попытки комнаты.
Вдруг, из природы что-то выстрелило в человека и он оказался в больнице, и там вновь была эта девушка, и человеку впервые захотелось избавиться, забыть про свой ящик: взлететь сердцем, к ней… её глазам и душе.

Ах, в любви порой хочется сбросить своё тело, словно одежду, к ногам любимого человека.
Если бы и он сбросил!!
Но вот, открываешь глаза, плачешь и понимаешь, что стоишь на коленях у милых ног женщины, обнимаешь её, целуешь в живот… женщина тоже почему-то плачет.
Этого нет в романе, это всё в моей жизни, похожей на ящик.
Или вы думаете, это только у Абэ, такой нелепый маленький человечек а-ля Достоевский, носящий «подполье» с собой, словно свою последнюю, изношенную одежду?
Достоевский и не думал, что Подполье, ад — вовсе не незыблемые константы, и что наступят последние, зябкие для сердца времена, когда не только человека, его душу, могут прогнать с паперти жизни, словно бездомного ангела, но и его ад могут прогнать, выкинуть, словно тесную и грязную коробку, в которой он прячется от дождя, холода мира, людей, и тогда человек впервые восплачет не по раю, но по аду.

Скажу больше: Абэ довёл образ маленького человека Достоевского (нет, не до слёз), до солипсического предела трагедии, самоустранения, почти цветаевских строк:

Это знакомо каждому из нас, в той или иной мере. Каждому из нас хоть раз хотелось спрятаться куда-то от безумия мира и жестокости людей, не так ли?
Маленький человек Абэ, ушёл в себя — как в Замок Кафки.
Его нет. Лишь первая буква его имени выглядывает — А, словно ниточка на кофте: потянешь — вся распустится.
Потянешь — солнце померкнет, пойдёт дождь, листва зашумит.. а человека всё ещё нет, он грустно вплавлен в само уставшее вещество мира и зарос травой и ветром осенним.
Снова потянешь.. и человек заплачет в природе, но его не будет видно, и покажется, что плачет солнце и листва.

Маленький человечек Абэ, до того маленький, что его почти нет, блаженно — нет.
Он сам себе Замок Кафки, и бочка Диогена, и Платоновская пещера и пещера Эвридики: он — кантовская Ding an sich: вещь в себе.
Он не может ни покинуть себя — Замка, ни достичь его. Не может ни умереть, ни родиться.
Идеальное, лунное чистилище одиночества и отчаяния. Оно похоже на те дополнительные (как призрачное эхо цветов над радугой) круги Дантова Ада, которые мы задумчиво чертим на листочке бумаги, во время разговора по телефону с любимым человеком.
Накрапывают слова, гудки… рука-лунатик продолжает чертить бессмысленные виражи кругов, и красться по ним, по краешку ада, безмолвия..

Забавно, как многие, — ах, слишком многие!, — читая роман Абэ, насмешливо покачают головой, быть может даже посмеются над гг. не зная, что смеются над собой.
Милый, чеховский человечек в футляре, остался в другом, чистом мире Анны Каренины, Князя Мышкина, Блока.
Сейчас иначе:по всем правилам моды в аду, люди наденут на себя коробку ненужных мыслей, сытых и удобненьких, в меру революционных идеалов, и искренне думают, что они свободны и счастливы, а на деле — всё те же грустные глаза смотрят на мир в ту же самую щёлочку мира человека-ящика.
К слову, тяжёлая болезнь — всё та же коробка...
Забавно, как свобода и форма выражения мысли, порой скована рамками эпохи, словно всё той же коробкой.
Достоевский и в бреду не мог представить подпольного человека, в таком вот ящике.
Его бы засмеяли и посадили в сумасшедший дом.
Вы можете себе без улыбки Раскольникова, Сонечку Мармеладову, идущих по ослепшим, жёлтым улочками Питера (сама город, словно листва, вот-вот облетит, и обнажится чудесная лазурь, сквозь стены и вокруг людей, даже — через людей, замерших над синевой где-то на 3 этаже), в коробках? Лишь ноги видны..
Вот грустная коробочка под дождём одиноко ждёт в переулке — клиента.
Подходит мужчина. С едкой ухмылкой заглядывает в прорезь в коробке, на уровне глаз, а там — глаза Сонечки, её перепуганная душа, прижатая к стену мира, разметав свои ручонки: дальше — некуда отступать.
Сейчас что-то будут делать с телом и душой. С душой всегда что-то делают в этом безумном мире..

Во взрослой жизни, в ванной, я играл уже в кобо-абэвы игры.
Вместо ящика — ванна и пена.
Пока вода горячая, я сажусь в ванну: ложиться ещё больно.
Раздвигаю пену руками: на белом дне ванны — тень моего лица.
Там целый мир. Там так много меня..
Поверну лицо на без семи полночь: нежный профиль француженки с чудесной причёской "гарсон".
Лицо на без пяти, под наклоном — грустный японец-бродяга.
Без трёх минут - одинокий подросток.
Без двух минут: ну вылитый Байрон!
Без одной минуты… какое-то мерзкое лицо старика в подворотне, лицо убийцы и развратника.
Так где моё настоящее лицо?
Ах, кем я стану, когда тень пробьёт полночь?
Собой? А знаем ли мы сами, кто мы? Снимал ли кто из нас, полностью, свой «ящичек» характера, узости мыслей?
ГГ. в романе печалится, что когда он был человеком, на него смотрели так, словно грубо вырезали ножницами силуэт, забывая про его душу.

Мы как-то привыкли к этому, а это страшно до безумия, словно ты подошёл ночью к зеркалу, включил лампу… а тебя нет: чужое, мерзкое лицо смотрит и ухмыляется.
Выключишь свет. Жена проснулась… включает уже она.
Смотришь в зеркало — а тебя там вообще нет. Листва шелестит за окном, облака плывут и светит луна..
Морщишься, трогаешь лицо: ничего нет в зеркале. Слёзы на глазах..
Протягиваешь руку к лицу — птица пролетела за окном..
Мне до безумия страшно, что мы, люди, вообще не знаем друг друга и не хотим знать, заперевшись в свои ящики.
Мы даже не видим друг друга, а ещё рассуждаем гордо о боге и жизни на далёких планетах.
Мы можем увидеть и взвесить звезду в созвездии Орфея, но увидеть боль человека рядом — не можем.
Идут по городам люди-ящики. Лиц не видно. Душ — не видно.
Стукаются ящики, расходятся, падают, их кладут в новый ящик и хоронят, потом они рождаются и их укладывают в новый ящик — колыбель, и всё по новой.
А где за этим всем человек? Может только в колыбельной матери он и живёт, пусть и не долго.

Вот меня любит мама, милые друзья, одна девушка на работе, чуточку влюблена в меня.
Но мне страшно: кого они любят? Не меня.
Безусловная любовь родителей или любимого человека, вообще может довести до самоубийства: они будут любить меня и тогда, когда я убью человека, предам кого-нибудь, убью себя… стану толстым, худым, безобразным, безумным: мать обнимет, заплачет…
А где же… я? Кого она обнимет? Ящик? А душа моя?
Она озябла и содрогается от холода, её уже давно никто не обнимал, ни друзья, ни родные, ни любимый человек.
Вот я умру. Кто-то ненадолго взгрустнёт. А по кому?
Меня и при жизни то не знал никто.
Ни мать, ни большинство друзей, ничего не знают о моей бисексуальности, не знают ничего о моих стихах и рассказах, а кто знает, вежливо улыбается и проходит мимо.
Никто не знает о моих мечтах и тайных страданиях, чувствах.

Может, я уже умер? Я — в ящике уже давно? Как вырваться из него?
Однажды в ванне я играл с пеной: то бакенбарды Пушкина приделаю, то мышцы на руке, то чудесную женскую грудь 3 размера, то рожки…
А потом позади плеч сделал из пены прекрасные, белоснежные крылья.
Ложишься в ванну, облокачиваешься, и чувствуешь, как пузырики лопаются, чувствуешь крылья свои, их утрату..
Но и это наскучило. Взял марганцовку, насыпал на плечи и крылья: крылья истекают кровью..
В зеркале это выглядит чудесно.
Лёг в ванну и задремал, слегка завернувшись в крылья. Дверь я не запер..
Вернулась жена. Смотрит — свет в ванной. Дверь приоткрыта, и там никого нет.
Заходит и видит меня, лежащего в ванне, с закрытыми глазами.
Пены уже нет, и вода — красная. Левая рука чуточку свесилась с ванны, и по ней, к запястью — алая веточка крови.
Никогда не забуду, как закричала жена, закрыв лицо руками.
Она думала, я покончил с собой…

Покончить с собой хотели и все герои романа Абэ. Я такое встречаю впервые.
Более того, каждый из них был изнасилован: кто — мужчиной, кто — жизнью, а кто и классически — собой.
Каждый из них обнажается в романе — мужчины — духовно. Женщина — телесно. Но тело женщины подозрительно напоминает душу…
Роман похож на самопальные перевод Белых ночей Достоевского, сделанный в аду на полустёршихся страницах «Двойника».
А ещё больше, роман похож на постановку «Идиота» Достоевского, в психиатрической клинике: больные, измученные, Настасья Филипповна, Князь Мышкин и Рогожин, едут в Швейцарию на лечение.
Вот, поруганная Настасья Филипповна, после аборта, в добровольном и мазохистском рабстве, стоит перед доктором, голая, и он её разглядывает.
За ними в окно подсматривает сумасшедший Мышкин.
Женщина сбрасывает к ногам белый халат. Смотрит с улыбкой на Мышкина в окне.
Касается груди, словно бы что-то расстёгивая. И вот, её белое тело, лёгкой сорочкой души, падает к ногам изумлённых мужчина, к ней подбежавших: никто её уже не изнасилует и не причинит боль смерти.

В углу палаты стоит телевизор.
Он болен: по нему показывают убийства людей и животных, вечные революции и войны, улыбки политиков.
Кто-то надел на телевизор смирительную рубашку.
Может, не телевизор болен, а мир?
У высокой стенки забора, недалеко от больницы, стоят приговорённые к казни: деревья, обнажённые женщина и мужчина под дождём, и мотылёк на цветке.
Перед стеной стоят люди с фотоаппаратами и выцеливают приговорённых.
Вспышки света…
В окне больницы кто-то упал. Стекло отразило небо и птиц.
(с грустью приходится добавить: не ищите всего этого в романе. Всё это часть моей грустной жизни).

В фильме Микеланджело Антониони — Фотоувеличение, есть пронзительный эпизод, вспомнившийся мне после прочтения романа.
ГГ. ведёт пустую жизнь, фотографирует её, но не живёт ею, прожигая её в развлечениях.
Однажды, в вечернем парке, он делает фотографию любовников, и уже потом, на заднем плане, при проявке, в цветах обнаруживает…. мёртвого человека.
Чуточку свою душу обнаруживает. Мёртвую.
Это перевернуло всю его жизнь.
В конце фильма он идёт по парку и видит, как студенты из театральной школы, играют в теннис невидимыми ракетками.
Невидимый мяч перелетает через видимую сетку, огораживающую поле.
За ним бежит девушка… и замирает с улыбкой перед фотографом, чья душа словно бы выпала из игры жизни, как этот мяч.
Он подбирает в цветах невидимый мяч, и с грустной улыбкой перебрасывает через сетку.
Этот удивительный и беспощадный роман, стал для меня именно таким невидимым мячом, упавшим возле моей бессмысленной жизни.
Чем он станет для вас? Другой вопрос, что вы пожелаете разглядеть там, за плечами кадров, в вечерних цветах?

Мое большое разочарование... В моей читательской истории есть несколько японских детективов и все они мне боле-менее понравились. Единственная проблема была японские имена и названия. А вот "Сожженная карта" мне совсем не пошла. Полкниги вообще пыталась понять что и как, и единственное, что было понятно, так это что в детективное агентство обратилась женщина с просьбой найти ее мужа, который пропал полгода назад. Много отступлений, которые ведут (для меня) непонятно куда. Да и конец тоже какой-то невнятный.
В общем, я книгой недовольна и посоветовать ее могу, пожалуй, только фанатичным любителям японской литературы.

Одинокий листок опустился на мокрую от слез скамеечку. На скамеечку, которая скучает по твоим нежным и волнующим прикосновениям, как плачущий ночью в лесу мужчина тоскует по прикосновениям любимой женщины. Помню, как в детстве, на фоне улыбок серых страшных туч, ты кричала из распахнутого окна - Саша, надень шапку, отморозишь голову. Холодный сильный ветер рвал на тебе халат, который ты опять забыла постирать от моих слез. Надевая шапку, я уже представлял, как буду утирать глаза твоим мягким и немного царапающим щеку, халатиком. Слезинка ребенка - говорит библиотекарь и дает мне книгу Достоевского. Слеза мужчины, говорю я и даю твоей сплошной...бесконечной... надломленной... маленькой и миленькой душе свою лучшую и израненную тоской рецензию.

С чего начать? И как закончить то, что не хочется заканчивать? Как говорила соседка - Саша, научись завязывать шнурки. Опускаясь на колени, я представлял, как твои пальчики ласкают мое тело, словно ветер нежно поглаживает океан. Чтобы усилить эффект, в это мгновение я закрывал глаза. Тогда мою душу разрывало твое лицо. Миллион осколков, как пучок пиявок, заползали в воспоминания и высасывали жизнь из кроссовок. После чего, я с улыбкой догонял твою тень на тротуаре. Наше свидание было волшебным, как в сказке Пушкина. Я смотрел, как ты смеешься и радуешься солнечным весенним лучам. Я ждал каждое твое слово - Саша, застегни ширинку. Мой мир разбивался подобно вазе с цветами. Цветы, такие яркие красные, жёлтые... засыхали, но я упорно их поливал.

Мое письмо, которое я оставил в твоем рюкзачке, должно было рассказать тебе о книге. Ты бы узнала историю подобно моей. Этот автор словно и есть я. Мой мир был в твоем рюкзачке, который ты застегнула стальной молнией. Мой юный Зевс! Сидя в рюкзачке, как сейчас помню твой голос и биение юного...чистого... бесконечного...пылкого... хрустального...сердца. В тот день ты раскрыла свой рюкзачок, как я раскрыл для тебя свою израненную грудь и письмо. Я не стал никому рассказывать, что в рюкзачке я сидел вместе с Машенькой и Лолитой.

Мужчина, который соблазняет любимую женщину, будучи в маске другого мужчины... Что в нашем мире может быть грустнее и красивее? Не нужно надевать шапку, завязывать шнурки и застегивать ширинку - достаточно надеть маску. И душа, когда-то близкого тебе человека, тонет, словно ваза с цветами в океане. Цветы пытаются всплыть к синеве неба, с надеждой, улыбкой и лаской. Они всплывают и умирают бесконечно много раз.

Никогда не забуду твоё лицо, моя милая. В небе, в тумане, в океане - пейзаж не определяет глубину любви. Любовь - это мы. Ты - любовь моя! Я люблю тебя! Пусть ты идешь по тротуару с ним. Пусть, ты с человеком, который всегда ходит в маске и шапке. Но я всегда буду идти за тобой, там, где ты меня не увидишь, в тени. И без шапки.

... а ты себя - нет. Да, вот так получилось. Все эти рефлексии, самоанализ, самокопания, сомнения и постоянные размышления насчет личности, души, насчет формы и содержания, насчет путей от одиночества, привели к тому, что случился самообман. Или нет?

С профессором химии случилась беда - при взрыве жидкого кислорода его лицо пострадало настолько, что оказалось полностью изуродованным. Коллоидные рубцы и правда жутко выглядят. Люди почему-то не могут не реагировать на то, что резко выбивается из привычного. Можно быть красивым, можно быть не очень красивым, но ничто так не привлекает взгляд, как внешнее уродство. И очень сложно спрятать реакцию, как и сложно не таращиться на человека, резко выделяющегося из окружающих. Приходится буквально держать взгляд "на поводке", чтобы он не возвращался к тому объекту, что так поразил. А какого же оказаться на месте такого человека? Сложно. А кому-то станет и невыносимо.

Абэ Кобо рассматривает всё, что творится внутри у человека, получившего увечья, лишившегося своего лица. Я бы даже сказала, что наполовину это художественный роман, а на половину философский трактат на тему связи человека с внешностью, формы с содержанием. Лицо - это форма, через которую начинается общение, на нём отражаются наше эмоции, по нему читается наше отношение к тем или иным вещам. Но у Кобо всё ещё глубже - его герой погружается в проблему всё дальше и дальше, пробираясь своими рассуждениями от одного пласта к другому - от "весь мир театр и все мы в нём актеры" к "от внешности зависит характер. Увечье ведёт к одиночеству, даже любимая жена избегает после трагедии близости с ним. Главному герою кажется,что она ему специально уступает, что в ней живёт жалость к ней. Постоянно рефлексируя и рассуждая таким образом, переходя от глобальных мыслей и идей к своим индивидуальным проблемам, он решает провести эксперимент и изготовить маску. Но маску, не похожую на него. Он, изучив связь типов лица и характера, выбирает для себя роль соблазнителя, чтобы попробовать завоевать в чужом лице свою жену. Создал. Примерил. И понял, что маска начинает подчинять его себе.

Концовка практически трагична. Человек в своих теориях и экспериментах не замечал того, что было на самом деле. На самом деле же есть обоюдная зависимость. Даже надевая разную одежду, мы ведем себя соответственно ей. Но это уже то, что нам привито: деловой костюм для серьёзного, спортивный стиль для более свободного поведения. Но при этом мы всё равно остаемся сами собой. Ни надетая маска, ни какие-то другие ухищрения по изменению внешнего вида до неузнаваемости, не могут изменить тебя целиком и полностью. Тут другое, на что и обращает внимание жена главного героя. Не маска делала из человека чудовище. Это всё было в человеке, но под маской, в надежде остаться не узнанным, проявляется темная сторона натуры, которую обычно сдерживают, опасаясь за свою репутацию. А тут инкогнито. Это как шапку-невидимку надеть.

Тут много пластов. Тут важны не только сами рассуждения, но и описания, атмосфера, эмоциональные акценты. Всё вместе это производит нужное, хоть и несколько гнетущее, впечатление. Интересная вещь для любителей интеллектуальной литературы с уклоном в философию и психологию.

Жизнь в социуме со всевозможными удобствами диктует определённые правила поведения. Общество упаковывает свободу самовыражения в просторные коробки, границы тем самым очерчиваются.

Но, что если упаковать человека буквально в ящик из гофрированного картона? Что тогда произойдёт?

Если верить ходу мыслей Абэ в этом произведении, то личность избавляется от всяческих ограничений. Покидая дом, комфортные условия существования и теряя связь с людьми — отдельный человек получает возможность стать невидимым и истинно независимым.

Невероятные ситуации с "человеком-ящиком" описывал автор ради воплощения своей идеи. Абсурд, отсутствие логики — бьют через край, но не отталкивают.

Но, на этом неординарность романа не заканчивается. Автор ловко переплетает разные истории так, что непонятно которая из них реальна внутри книги, а которая плод фантазии героя. Да и который из героев-повествователей настоящий?

...
Это произведение однозначно вскипятит мозг!

Певец человеческого отчуждения. После прочтения четырёх романов Абэ, только так я могу его воспринимать.

Роман-притча, о котором пойдёт речь, показывает насколько важна внешность для полноценного коммуницирования сообществом.

Нет, тут не о привлекательности черт говорится, но о факте существования самого лица как такового.

Главный герой переживает травму на производстве и с тех пор лишён человеческой внешности. Спрятанный от мира под бинтами, он как бы теряется для искреннего общения с окружающими. Да и что уж там, сущность его тоже несколько стирается в этом обезличенном облике.

В попытках вернуть себе нормальную жизнь, он создаёт маску. Вернёт ли она прежнее состояние страждущему или изменит окончательно?..

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

Сразу скажу, что книга достаточно сложная для восприятия. Мыслей потрясающих много, но само повествование громоздкое от чрезмерной обстоятельности автора в описаниях микрособытия.