Цитаты из книги Я стройнее тебя!

— Всем иногда нужно спать, — говорит Келли. — Ну так вот, эта штука ломается, а поскольку они считают, что за меня можно не волноваться, то есть они думают, что я неподвижна, как скала, обе уходят куда-то на склад за новой тележкой, и следовательно, вуаля, я, будто по волшебству, остаюсь одна. Я осталась одна впервые с тех пор, как меня сюда сдали родители, поскольку я не вписывалась в их представления об идеальной семье. Ну что же, я жду, пока не затихнет звук их шагов, а потом слезаю с тележки, некоторое время обследую место, где оказалась, и представь себе, это про-осто кру-у-уто! От волнения она слишком резко поднимается. Кровать содрогается и летит другим краем вниз, будто качели, с которых вдруг соскочил один из качавшихся.

— Если я тебе расскажу, им придется тебя убить. — Тише, она нас услышит. — Так вот, я использовала гель, средство для удаления мозолей, которым пользуется Домнита. — Ш-ш, серьезно тебе говорю, кто знает, что с нами сделают, если застукают! — Не застукают. Достаточно просто закрыть дверь. Ну давай же, я пришла тебе кое о чем рассказать. — О чем это? — Скоро узнаешь. Вначале, — серьезным тоном шипит Келли, — дверь. — Итак, что ты хочешь сказать? Когда дверь закрывается, становится совершенно темно. Келли ходит по палате поразительно легкими шагами. — У тебя не найдется чего-нибудь поесть? Энни, как это делают в телефильмах, подпирает ручку двери стулом, а затем опустошает свой тайник под креслом-каталкой, где у нее хранятся несъеденные продукты, но Келли не торопится заговорить.

Они все вместе ворвутся в главный офис монастыря, если, конечно, в монастырях бывают офисы. Влетят туда и будут давить на Преданную Мать-настоятельницу, пока она не сдастся и не вернет им Энни. Как и любой родитель, ответственный за своих детей, Марг имеет право отказаться от продолжения лечения дочери и забрать ее домой, что бы там ни было сказано в контрактах, которые подписал Ральф, когда отдал им дочь, а они швырнули ее в фургон с черными стеклами и увезли из дома. Если же руководство Преданных будет возражать, то им придется узнать, что с Марг Аберкромби следует считаться: разгневанная мать и доцент, специалист по американистике, член общества «Фи-бета-каппа» Они все вместе ворвутся в главный офис монастыря, если, конечно, в монастырях бывают офисы. Влетят туда и будут давить на Преданную Мать-настоятельницу, пока она не сдастся и не вернет им Энни. Как и любой родитель, ответственный за своих детей, Марг имеет право отказаться от продолжения лечения дочери и забрать ее домой, что бы там ни было сказано в контрактах, которые подписал Ральф, когда отдал им дочь, а они швырнули ее в фургон с черными стеклами и увезли из дома. Если же руководство Преданных будет возражать, то им придется узнать, что с Марг Аберкромби следует считаться: разгневанная мать и доцент, специалист по американистике, член общества «Фи-бета-каппа»

Он не хуже их знает, что рискует потерять статус спортсмена-любителя, но ведь нужно же на что-то жить! Так что Дэнни крутится изо всех сил. Ему удается находить типов, желающих потягаться с ним, и он запросто выигрывает, глотая острый перец халапенос в Огайо, куриные крылышки «буффало» в Галине, штат Иллинойс, яблочные пироги в Дубьюке, штат Айова. К счастью, ставки делают лишь небольшие группы людей, а сезон еще не открыт, так что местные ничего о нем не знают. Пока. Все думают, что это просто нахальный пацан из восточных штатов, у которого самомнения больше, чем места в желудке. Потом им приходится долго и много есть, и они все-таки расплачиваются за свою ошибку.

Преподобный Эрл смотрит на меня так, как на сплюнутый под ноги сгусток мокроты, о котором он уже забыл? Нас учат, что добродетель и самопожертвование будут вознаграждены, но, раз уж худение стало нашей истинной религией, почему такое значение придается внешнему виду? Ведь я же так стараюсь, а? Избранные, самые ценные, взвешиваются и возносятся в Послежирие, и одним прекрасным утром — может, и сегодня, — кому-то из нас достанется этот золотой ключик. Я еще не видел, как это случается, но об этом все знают. Этого может удостоиться стоящий рядом со мной Найджел Питерс, накачавший великолепные мышцы груди. И со мной это тоже может произойти. Нас построили в столовке, и мы почти не дышим. Когда он заходит, по рядам пробегает волна.

По воскресеньям нас пытаются воодушевить показом моделей в бикини, как будто и мы когда-нибудь сможем надеть такие треугольнички на веревочках, и как раз тогда, когда ты уже ощущаешь себя человеком второго сорта, они заставляют тебя раздеваться и выставлять на всеобщее обозрение твои гигантские трусы-боксеры и твою дрожащую жирную плоть. Ты не просто унижен, ты раздавлен. Не это ли они имели в виду, когда говорили об умерщвлении плоти? Я не говорю о том, что каждый раз нас обыскивают, проверяя, не спрятали ли мы чего-нибудь на теле, а потом строем отводят в ангар переработки трав, где, под бодрые гимны, мы, порабощенные собственным внешним видом, производим сырье для изобретенного Преподобным зелья.

Мы должны вести дневник питания, где нужно записывать все, что ты планировал съесть, а в соседнем столбике — то, что на самом деле отправил в рот. Естественно, даешь поспешные обещания, которые не можешь выполнить. Затем ты перечисляешь каждую крошку пищи, которую собираешься съесть за неделю, начиная с этой покаянной субботы и до следующей. После этого все рыдают вместе с тобой и обнимают друг друга, но боже упаси сбиться с пути. Да-да, никому нет дела до того, насколько ты, стыдясь за себя, недооценил свои пищевые потребности, они все равно настаивают на выполнении плана, и если это не удалось, то тебе приходится исповедоваться и терпеть публичное порицание.

Дорога на небеса здесь начинается с пыток. В пять часов — овсянка, и если возьмешь добавки, то они умножат вес добавки на три и все эти унции вычтут из твоей обеденной порции; жалко смотреть на меня, взрослого мужчину, тайком таскающего еду. Все здесь должно способствовать искуплению грехов, как будто страдания облагораживают. После еды ты чистишь зубы, но зубная паста должна быть такой, чтобы ты не мог ее съесть. Вымой за собой посуду, почисти ее песочком, потом пробеги милю по беговой дорожке, а затем в семь утра ты пойдешь на проповедь, после которой будут занятия степ-аэробикой, полчаса бега на месте и групповая психотерапия, а затем тебя отправляют работать.

Оставшись одна, страдая от боли и неловкости, Энни пытается выбраться из кресла-каталки, но Дарва от восторга забыла отстегнуть ремни. Ей не встать, а это значит, что она не может пойти в туалет и вызвать рвоту или начать бегать на месте, чтобы сжечь калории. Так что сейчас она попалась: опьяневшая от непривычной пищи, она здесь совершенно беспомощна. Что с ней пытаются сделать Преданные Сестры? Прикончить ее, что ли? Вот именно, прикончить. Калории наступают на нее. Они бушуют внутри ее тела, не дают сосредоточиться и грозят лишить ее всякой власти над собой. Слезы сами наворачиваются на глаза, но даже в этой западне Энни Аберкромби не сдается. Она выберется отсюда, обязательно выберется! Но как?

Они говорили, что Энни потом их благодарить будет, но это же просто чепуха, ведь Преданные Сестры ее погубят. Эти женщины убивают ее одиночеством, убивают своими воодушевляющими лекциями и книгами о гигиене, своими видеофильмами о здоровье и трубками от капельниц, которые обвивают ее, как ядовитые змеи. Ей нужно сорвать их с себя. Ей нужно вытащить и выбросить их, пока они еще не выполнили свою задачу. Она знает, что случается каждый раз, когда она отклеивает пластырь, закрепляющий иглу, и вынимает ее, но все равно делает все то же самое. В ту же минуту, когда она отрывает эту змею от своего тела, в кабинете срабатывает сигнализация. Преданная, отвечающая за пациентов, лежащих под капельницами, вбегает в палату, чтобы снова воткнуть иглу, оскалив большие прямоугольные зубы, сжав кулаки, будто перед дракой, — руки у нее грубые, с широкими костяшками. Каждый раз ей приходится отыскивать на вене новое место для укола, распечатывать новую иголку и вводить ее в вену Энни. Это борьба, и с каждым таким сражением Преданная свирепеет все больше. Теперь, когда на покрытых следами от уколов руках Энни уже не найти живого места. Преданная ввела девочке иглу с тыльной стороны ладони. Энни понимает, что если на руках и на ладонях колоть будет некуда, Преданная доберется до вен на щиколотках и ступнях. А потом, чего доброго, думает Энни, дело дойдет до артерий, куда и устремится все, чем ее накачивают при насильственном кормлении, и есть только одна возможность остановить это посягательство на права ее тела — ее осажденной крепости, ее последней цитадели! — убежать.

Ее держат в отделении анорексиков, как в тюрьме. Даже если Энни откажется поесть ради этой неуклюжей девицы в суровой бурой плащанице, подпоясанной веревкой, к которой прикреплен кожаный футляр с ритуальным штангенциркулем, она все равно потерпела поражение. Даже если ей удастся взять себя в руки сию же минуту, даже если она сможет, не обращая внимания на сигналы, которые посылает каждая клеточка ее тела, заставить себя выплюнуть макароны, калории все равно целыми полчищами маршируют внутрь. И днем и ночью они тысячами вторгаются в нее.

Рот Энни наполняют измельченные блендером макароны. Густые-густые от сливок и сыра, они прекрасны и отвратительны. За те три года, что она продержалась практически на одном твороге и салатных листьях, крайне редко отступая от своих правил, Энни даже близко не подходила к таким чудесным кушаньям. Теперь эта еда у нее во рту — и она в этом не виновата! Энни держит макароны во рту, вдыхая их аромат и давая себе клятву не глотать. Ей хочется, чтобы они покатились вниз, в желудок, она бы с таким удовольствием ощутила, как они туда опускаются, но она сделает все, чтобы не дать им туда попасть. Это так трудно. Это ужасно. Она здесь пленница. Так долго, с таким трудом училась она управлять хотя бы этой, единственной областью, так отчаянно старалась она удержать полученную власть, и вот она теряет контроль над собственным телом.

У девочки напрягаются челюсти и шея, а Дарва щелкает переключателем, и макароны подогреваются прямо в ложке. Уже поздно. — Если ты хоть что-нибудь съешь, мы внесем это в журнал, и я разрешу тебе спуститься вниз. — Преданная Сестра старается, чтобы ее слова прозвучали уверенно и убедительно, но ложка, направленная в сторону Энни Аберкромби, дрожит. Как и голос Преданной Сестры. Энни впервые отводит глаза от соблазнительных золотистых макарошек, горкой лежащих в ложке, и смотрит в лицо этой женщине. Если мысленно переодеть ее из безобразного бурого платья во что-нибудь другое и маркером подрисовать брови, то, наверное, Преданная Сестра, которой поручено кормить Энни Аберкромби, не будет ничем отличаться от старшеклассниц из ее школы. Господи, она плачет. — Ну пожалуйста! Всего одну ложечку. Если ты ничего не съешь, меня отстранят от дел. — Вот гадство-то, — говорит Энни. — Не плачь.

Тяжелая пациентка. Об этом свидетельствует и запись на листе с графиками, под кривой успехов. Синяя линия, отображающая реальный вес тела, проходит горизонтально, а ведь после того, как пациентка провела здесь несколько дней, линия должна резко устремиться вверх. Высоко-высоко над синей оптимистично взлетает вверх, будто насмехаясь над ответственной за питание сестрой, розовая линия, которой на графике обозначен ожидаемый вес. Дарва вздыхает. За все время, что она мучается со своим заданием, пациентка не прибавила ни унции. Если вот так пойдет дальше, она начнет худеть, и тогда Дарва, как выражаются в обителях Преданных Сестер по всей Америке, получит большие проблемы на свою задницу. Она касается ложкой плотно сжатых губ пациентки. От макарон исходит волна тепла, наполненная особыми ароматами: на кухне, чтобы больные соблазнились кушаньем, в блюда специально добавляют феромоны. Кто перед таким устоит?