Цитаты из книги Я стройнее тебя!

Ну вот мы и влипли. Вот что преследует любого обжору неотступно, как ракета с тепловой системой самонаведения. Это вам не простая программа детоксикации. Когда речь идет о еде, завязать раз и навсегда не получается. Тех, чьим наркотиком стала еда, соблазны преследуют каждый день. Обо всем этом я и думал, созерцая коробку с кексами. Знаю, что сказал бы Преподобный Эрл, он бы повторил слова какого-то глупого ученого о деньгах, но переделал бы их по-своему. По четвергам с утра он выступает перед нами с воодушевляющей лекцией. Каждый четверг — лечение посредством выработки условно-рефлекторной реакции отвращения, что-то типа того. «Еда — это дерьмо».

— Скажем так, есть ли у нее проблемы с весом?

— Не совсем, — неосторожно проговаривается Бетц. — Она очень-очень худая.

— А это что, какая-то другая проблема?

— Она добилась именно того, чего хотела!

— Но ваши предки так не считают.

— Точно.

— Значит, я прав. Преданные Сестры. Понимаешь, о чем я? Они тесно связаны с Преподобным. — Бо не дожидается ответа, он просто рассказывает: — Вы когда-нибудь видели сертификаты о регистрации таких заведений, как «Мощный трицепс» или «Бонанзарама», «Вихляющие туши» или клиника «Пришло время»?

— Само собой, — соглашается Дэйв.

Бо ожидает приглашения, будто вампир, которому нужно, чтобы его позвали в дом, и тогда он сможет переступить порог и полакомиться всем, что найдет внутри.

— Вас это точно устроит?

Дэйву приходится на него немного нажать, чтобы поскорее договориться.

— Полностью устроит.

Бетц постаралась улыбнуться.

— Абсолютно.

— Не сомневайтесь.

— Тогда ладно, сделаем дело и поедем.

Не спрашивайте, что именно он сделал. Только опытный автомеханик умеет починить машину так, чтобы она поехала и больше не ломалась. Этот долговязый незнакомец долго ходит туда-сюда от машины к помятому металлическому ящику на заднем багажнике велосипеда, а Дэйв и двойняшки в это время сидят молча, и мысли их витают где-то далеко, там, куда ты улетаешь, когда оказываешься непонятно где, и делать тебе совершенно нечего.

Через некоторое время Бо говорит:

— Готово.

He важно, что он сделал, но когда он говорит Дэйву: «Заводи мотор», двигатель «сатурна» мгновенно слушается.

— Потрясающе!

— Произвел я на вас впечатление, или как?

Бетц с трудом заставляет себя ответить:

— Вы просто супер.

— Ну что, теперь вы меня подвезете.

Дэйв разглядывает велосипед.

— Надо придумать, что с ним делать. Может, привязать к багажнику, или вы снимете с него колесо?

Бо уже открыл дверцу.

— Да ну его на фиг, поехали.

— Но как же ваш велосипед?

— Да он мне не понадобится, — отвечает он с заднего сиденья. — Теперь я еду с вами. — Он хлопает по сиденью рядом с собой. — Давай, девочка. Садись.

Бетц и Дэнни обмениваются взглядами. В конце концов, они близнецы, и поэтому понимают друг друга без слов.

— Спасибо, — Дэнни пристраивается рядом с ним, не давая времени на возражения. — Моя сестра всегда едет рядом с водителем.

От Бо воняет не так сильно, как они думали, хотя по его виду не скажешь, что он когда-нибудь моется. Он доволен тем, что его везут, и не настаивает, чтобы с ним беседовали, что тоже говорит в его пользу. Но все-таки он в машине лишний. Он может оказаться кем угодно и сделать все что угодно. Первые несколько миль он сидит тихонько и чуть слышно что-то мурлычет, и это вполне приемлемо. Но через какое-то время его мурлыканье превращается в громкое гудение, в непрерывное «м-м-м-м-м-м-м-м», а потом эта гудящая нота приобретает некоторую вибрацию, и он начинает раскачиваться на месте. Когда долго едешь, в замкнутом пространстве такие вещи действуют на нервы. Для того чтобы прекратить это гудение хотя бы на какое-то время, Бетц оборачивается и пытается завести разговор.

— Куда вы едете?

От этого вопроса Бо почему-то гудит еще громче. Ноги у него приплясывают так, как будто не имеют к нему никакого отношения, а руки словно играют на клавишных, — он постукивает пальцами по своим голым коленкам, торчащим из дыр в старых, потертых джинсах. Дэнни глядит в окно и упорно делает вид, что ничего особенного не происходит.

Чтобы привлечь внимание Бо, Бетц громко кричит:

— Я спросила, куда вы едете?

Бо вздрагивает от звука ее голоса и вскидывает руки. Отвечает он слишком громко:

— Я еду в Аризону, убить Преподобного Эрла.

Дэнни поворачивается к нему.

— Преподобный Эрл в Аризоне?

— Он повсюду.

— Вы собираетесь… убить его? — Бетц смотрит Бо прямо в глаза, рассчитывая обнаружить какие-то симптомы. Теперь им важно понять, сумасшедший он или нет.

— Вот именно, черт возьми.

— Почему? — спрашивает Дэйв.

— Он забрал мою сестру.

— Она стала одним из его «ангелов»?

Бо не вдается в подробности:

— Не совсем.

Мама всю жизнь только и мечтала стать похожей на ангелов Преподобного Эрла, а ведь мама — доктор наук. Люди готовы платить деньги, чтобы удостоиться такой чести.

Интересные мысли начинают лезть в голову, когда едешь по крутому склону горы, а по краям узкой дороги нет никаких защитных ограждений, и смерть так и ждет, когда же ты полетишь с обрыва. «Сколько времени я потратила на уход за кожей? — думает она. — За кожей, черт возьми, и за волосами, а Энни, — от этой мысли ее охватывает зависть, ведь хотя Бетц и стройная, у Энни так великолепно выступают кости таза, что как бы ни морила себя голодом Бетц, ей и за миллион лет не добиться такой ленивой, легкой походки, как у Энни, — посмотрите, что она с собой сделала, решив, что то, как ты выглядишь, начиная с сегодняшнего дня и до конца всей этой игры, имеет важное значение.

мама такая умная, но хотя она столько молилась, ей не удалось сбросить ни унции, так что же, она плохо молилась или обращалась не к тому, к кому следовало? Мама, понимает она вдруг, прожила долгую и печальную жизнь, стараясь стать красивой, но всякому с первого взгляда понятно, что ей это не удалось. Она не кажется красивой даже на тех фотографиях, где она намного стройнее и лет ей чуть больше, чем Бетц. А на что теперь надеяться маме, когда жизнь ее прошла, ведь ей уже за сорок, то есть ее можно официально считать старой? Так что же с тобой, мама, неужели мало быть просто умной, ведь это твоя самая сильная сторона? Почему ты заставляешь себя втягивать живот каждый раз при моем появлении, вскидываешь голову, как десятиклассница, и улыбаешься искусственной улыбкой, потому что кто-то тебе сказал, что это помогает скрыть морщины на лице?

Вцепившись в сиденье, пока машина преодолевает все более крутые подъемы, Бетц закрывает глаза и жалеет, что не знает ни одной молитвы, но ведь о подобных вещах все позабыли еще до ее рождения. ««И дай мне, Господи, эту ночь провести в мирном сне»[35], — думает она. — Я, кажется, читала это в какой-то книге?» И что же ей теперь нужно говорить, каким заговором или заклинанием заставить себя поверить, что кто-то там, наверху, заботится о ней? Может, произнести слово «ринопластика», или «коррекция формы молочной железы», или «безупречная шевелюра»? Ей здесь до смерти страшно, она так хочет найти нужные слова, сердце ее стучит часто-часто, но единственное, что приходит в голову, — запатентованная мантра от Преподобного Эрла, которую постоянно бормочет мама, думая, что никто не слышит. Бетц держится из последних сил, она слышит, как из ее груди вырывается «стройнее тебя», но слова звучат так фальшиво, что мальчики не могут их разобрать.

Мне казалось, что я один за другим вижу снимки, сделанные в разное время. Я видел ее такой, какой она выглядела в день нашего заезда, — величественная поза, парчовое одеяние, серьги до плеч из чеканного золота, высоко поднятая голова: я толстая и горжусь собой. Она была великолепна. И я видел ее такой, какой она стала теперь, когда прошло несколько недель и было сброшено столько фунтов. Она похудела. Она не казалась величественной. Я прошептал: — Тебе пришлось нелегко. Она была со мной откровенна: — Да и тебе тоже. На цыпочках прошли мы туда, где было помягче, и встали, трепеща, прислушиваясь, не идут ли недруги. Возбужденные и взволнованные, мы до безумия желали довести начатое до конца. Меня будоражил ее приглушенный голос. — Все нормально? — Да, — наконец сказал я, и мы, скрытые от взоров шкурами, вместе упали на одеяла. Моя милая показала мне все, что у нее было. Задыхаясь и трепеща, мы приступили. Прости меня, Господи, она принесла целый шварцвальдский торт, со сливками и вишней.

Когда все только начиналось, Преподобный Эрл славился своим жестким, агрессивным отношением к потеющим толстякам, набивавшимся как сельдь в бочку, в парилку. Но все прекратилось после того, как один его последователь умер от перегрева, а семья подала на Эрла в суд и чуть было не выиграла дело. Теперь парилка хранится, как реликвия, смотреть на которую тошно, но снести рука не поднимается, потому что это святыня. Вход был заколочен, поэтому нам пришлось разрезать скрипучие бычьи шкуры, закрывавшие дверную коробку из гнутой древесины. Со свистом промчались мимо нас духи тысяч страдальцев. Моя спутница порывисто выдохнула, и я ощутил ее ароматное дыхание на своем лице.

Сегодня утром я заметил, что к одному из пакетов, подъезжающих ко мне по конвейеру, липкой лентой прикреплена шоколадная конфета. Я поднял взгляд. От кого это? В самом начале конвейера, где стояли в ряд обращенные в веру Эрла девушки, запаивавшие пакеты и бросавшие их обратно на ленту, я увидел роскошную пышную рыжеволосую женщину, — мне она показалась знакомой, но ведь столько всего случилось. Та ли она, о ком я думаю? Знает ли она меня? Знаком ли я с ней? Вспомним ли мы друг друга, даже если и так? И тут эта рыженькая перехватила мой взгляд. Кем бы она ни была в прошлом, я, кажется, ей нравлюсь; когда я посмотрел на нее, она подняла голову и улыбнулась.

Пока я сегодня отмечал время своего прибытия на работу, смутно знакомая женщина торопилась задвинуть на место свою тележку, чтобы успеть до гудка, и нечаянно на меня налетела. Она ахнула тихим и приятным голоском и отвернулась, так что я не успел разглядеть ее лица. Я уже видел ее раньше, но спартанское существование в этой пустыне настолько нас всех изменило, что ее было не узнать. Я окликнул ее, но она, как мне показалось, не услышала. Мы просто столкнулись, отлетели друг от друга и пошли в разные стороны, на свои места у конвейера. Позже я поднял взгляд, чтобы понять, кто это был, и, могу поклясться, я заметил, как одна из женщин, запаивающих пакетики, тайком посматривает на меня из-под копны вьющихся рыжих волос…

Что есть реклама, как не пустые обещания? Я должен вам сказать, что Преподобный Эрл водит вас за нос. Я попался на удочку под названием Сильфания, и я, конечно, делаю все, что предусмотрено программой, но где-то в глубине моей души зарождаются подозрения, что все это лишь внешнее прикрытие, а что же за ним прячется? Чтобы в этом разобраться, мне нужно сесть и подумать, и при этом я не должен работать или выслушивать проповеди и воодушевляющие речи, но, несмотря на все дурные предчувствия, я все так же прохожу программу здесь в Сильфании, ведь кому же не хочется похудеть и стать таким ослепительным красавчиком, каким здесь открыт путь к вершинам? Недостаток программы в том, что у пациентов совсем нет времени на размышления.

Жене ты говоришь, что эта передача тебя воодушевляет, но я-то знаю: ты ждешь момента, когда покажут фотоснимки. Несколько часов подряд ты смотришь проповеди и слушаешь песнопения, но на самом-то деле ты просто дожидаешься самой интересной части передачи. Это занимает много времени, но в конце концов проповеди заканчиваются и начинается самое-самое: признания участников программы, сопровождающиеся фотоснимками. Вот и оно, ребята, — фотографии «до», на которых вы видите этих огромных униженных женщин с массивными бедрами и дрожащим жиром на розовых руках, покрасневших перед камерой, одетых в купальники, которые настолько им малы, что впиваются в складки жира. Откуда мне все известно? Долго, очень долго я наблюдал за вами всеми: за посетителями, незнакомцами, за женщинами, которые мне нравились. Да-да, я столько времени наблюдал ваши привычки и изучал ваш образ жизни, что знаю о вас всю правду. Я открыл вашу грязную тайну.

Так почему же меня не покидает ощущение, что я попал в ловушку? И почему я постоянно голоден? В брошюре о Сильфании говорится, что когда ешь меньше, желудок съеживается, но это тоже может оказаться неправдой. Я голоден всегда. Я просыпаюсь голодным и выхожу из столовки голодным, и, несмотря на двойную порцию специального состава из трав от Преподобного Эрла, который должен мне помогать, я каждый вечер ложусь спать, мучаясь от голода. Конечно, жирок на мне тает, как и говорилось в рекламе, но вот что меня озадачивает, заставляет ломать голову. Чем больше я худею, тем сильнее чувствуется голод.

По данному вопросу я могу назвать следующие случаи: в первую неделю моего пребывания здесь кураторы, служащие у Преподобного, поймали беглеца. Похожие на ангелов-мстителей в своих оранжевых комбинезонах, они тащили на веревке рыдающего парня. Преподобный Эрл врезал ему по первое число и объяснил нам: прегрешение третьей степени. За прегрешения третьей степени тебя выгоняют из этого заведения. Теперь фургон, где он жил, пуст; он исчез из Сильфании, но никто не видел, как он ушел или уехал. И вот что ужасно. Это было дурно с моей стороны, странно и дико… когда они вели его во двор, внутри у меня что-то подпрыгивало от возбуждения: «Да, так и надо», — думал я и смеялся от радости, что сам не оказался на его месте. А потом я вместе со всеми орал, когда Преподобный Эрл зачитал ему обвинение, а кураторы сорвали с парня красный комбинезон и с позором выгнали его.

Так что, значит, можно доверять рекламе? Чушь собачья, все это просто ловушка. Вы регистрируетесь, и вас отправляют куда-то в пустыню, — думаю, что это метафорично. И все огорожено забором. Целые отряды обеспечивают безопасность. Кураторы, одетые в оранжевые комбинезоны, следят, чтобы никто не убежал. Никаких сотовых телефонов, чтобы вы не позвонили в ресторан «У Домино». Нет и выхода в Интернет, а то ты закажешь конфет «Сииз» или набор моцареллы, а мой карманный компьютер они не обнаружили только потому, что я не пытался выходить в Сеть. Но все это детский лепет по сравнению с негласной системой наказаний, строгость которых зависит от тяжести проступка.

Не притворяйтесь, что знаете меня, вы не имеете ни малейшего представления о том, с кем имеете дело. Вы видите только скорлупу. И ради бога, не воображайте, что вы лучше меня, если можете, хлопая себя по плоскому животу, насмехаться надо мной, потому что я, ваш брокер, Джереми Дэвлин, не соответствую принятому в нашей стране эталону. Я не совершил ничего дурного, просто я такой, какой есть. Я знаю, кто вы, и знаю, что у вас за душой. Я вижу, как вы пробегаете мимо витрин кондитерских, искоса бросая мимолетные взгляды. Я заметил, как вы сглатываете слюнки. Вы хотите того, что есть у меня. То есть я ошибся, вы хотите того, что у меня раньше было. Вы желаете обрести свободу есть и снова есть, ну так что же вам мешает?