Мозговая инфекция Реймонда Шоу.
Мысль – это якорь, который не дает сойти с ума.
Во время корейской войны сержант Шоу вместе с патрулем попадает в руки врага, который коварно задумал перестроить личность сержанта, внедрив в нее уйму новых ценностей и представлений, а на деле сделав из него зомби-убийцу.
- Ты не хочешь встретиться с Папой Римским? - Нет.
Давным-давно смотрел я экранизацию с Вашингтоном – идея мне показалась глупой, а фильм несуразным, а все потому, что нужно читать книгу, а не смотреть голливудскую чухню. Психологическое зомбирование, безусловно, имеет место быть, но где на экране триллер, там в тексте убойная сатира. Местами жесткая. А это уже совсем другой расклад. Людям, которые не просекают, что из себя представляет подобный жанр, Кондона лучше не читать, дабы не воспринять все написанное за серьезные щи.
Если женщин одевается по французской моде, то деньги с лихвой заменят ей нехватку вкуса.
В предисловии некий Луис Менанд (критик, профессор хз чего) ссыт читателю прямо в глаза, упоминая мрачный тон книги, и убеждая нас, что американцы якобы никогда не начинают войн. Вообще-то книга угарная и не поверхностная, а про Америку и так всем все ясно. Кондон же стебет все: от Почетной медали (высшей награды США) и нелепого (выдуманного) героизма до внутрисемейных отношений. Дает кнута политикам, пиару, амбициям, журналистам. Узбекские психоневрологи, ахах, ну, он жжет, что мой геморрой. А когда асс обыкновенности Джонни трахал эскимосов в Гренландии – я уже плакал от смеха.
По его словам, Джонни тогда подумал, что все окажется очень просто, если только суметь разобраться, где мужчины, а где женщины, потому что все они закутаны в меха, а лица у всех круглые, плоские и блестят, точно серебряный доллар.
Персонажей он выписывает на ура. Реймонд Шоу – герой, которого не любит никто. Что ж, бывает и так. Кондон умен, он навязчиво указывает нам, что главным злыднем - Доктором Зомби, является не китайский гений Йен Ло, который по факту работал с готовым материалом, а мать Реймонда, превратившая сына без всяких психоневрологических практик в морального инвалида, а его отчима - в политическую болванку. Именно родители подавляют личности своих детей, прививают комплексы, жестоко манипулируют психикой своего потомства. В итоге в социум выходят миллионы незащищенных и увечных Реймондов Шоу, в головах которых царит полный нейро*издец.
Благодаря чувству вины, напоминающему об угрозе морального разложения, человечность обретает вкус и запах.
Роман отчасти перекликается с триллером Ричарда Кесслера «Транс», с «Собакой Метцгера» Томаса Перри, где тоже всплывали доки по теме манипулирования и психоза. И, конечно, в памяти глыбой встает «Дань смельчаку» Джека Хиггинса, где чердак ГГ с помощью китайских коммунистов уезжал в *беня. В этих произведениях, ясно, немного другие сани, но некоторая общая канва проскальзывает.
Клоун в уродливой маске грязной смерти, ожидающий своего выхода, лениво покуривающий сигарету за кулисами цирка, набитого другими клоунами, — вот что такое смерть на войне.
На второй половине весь приколизм пропадает и тон романа становится сентиментальным, мелодраматичным, и, в конце концов, просто черным, что никак не повлияло на наличие сатиры. Кондон издевается над американской политикой, удивительно, как он стал успешным с такими прихватами и не получил по куполу от власти - в конце-то 50-х. В общем, если вы думаете, что это что-то остросюжетное про зомбированного убийцу, то это не то, что вы подумали. «Маньчжурский кандидат» - человечный роман про человеков, политику, и внутресемейное *овно, а не про пиф-паф-роботов. Мне даже на ум пришел О.Генри с его горьковатым человеколюбием. Могу поспорить, что у Кондона даже есть сознательная отсылка к нему. Шоу и его единственный друг Марко обмениваются подарками на Рождество, а потом автор сразу же поминает волхвов (О.Генри «Дары волхвов»). Посыл тот же, только волхвами были агенты зла из-за Железного занавеса. Иногда автор выдает просто шикарный текст. Например, про Нью-Йорк:
Трущобы в полном смысле этого слова находятся в Вест-Сайде, где город разложился настолько, что последние тринадцать кварталов пришлось снести, пока крысы не утащили всех младенцев. Ах, Нью-Йорк, Нью-Йорк! Это удивительный город! Западная сторона острова пестрит фасадами зданий, в которых могли бы жить принцессы-феи, страдающие сифилисом. Западную Парковую улицу, выходящую на знаменитый парк, компрометируют лишь стайки щебечущих, торгующих своим телом «голубых» и чрезмерное количество учреждений, похожих на временные санатории, в которых обитают странные, явно эмоционально неустойчивые люди. Коламбус и Амстердам-авеню — это улицы пьяниц; здесь убийства происходят в самые темные предрассветные часы, слишком много питейных заведений и оружейных магазинов. Они связаны между собой рядами домов из бурого камня, чьи фасады утром, вечером и весь день по воскресеньям украшают гроздья пуэрториканцев, а за Амстердам-авеню тянется Бродвей — жирная, орущая, со свиными глазками часть города, где можно ослепнуть от ярких пятен неона и сверкающих ламп, освещающих запруженные толпами, замусоренные отбросами улицы. Здесь никогда не бывает чисто, потому что если тысяча рук очищает эти улицы, то в то же самое время миллион рук разбрасывает здесь грязь. По Бродвею шатаются странного вида пешеходы, которые сбегаются, если кто-нибудь в темноте крикнет «Пожар!», но тут же исчезают, отчаявшись найти своих. Кажется, что на Бродвее, квартал за кварталом, продается одна только еда. За Бродвеем тянется Вест-Энд-авеню, улица, попавшая сюда как бы по ошибке, утопающая в горечи воспоминаний, потерянная, сбитая с толку, отчаянно изысканная, — если мысленно освободить ее от фартука крошащихся кирпичей. Здесь находится преддверие ада для нижних слоев среднего класса; здесь Бог-Отец, в виде солнечного света, никогда не показывает своего лица. Реймонд жил еще дальше, на Риверсайд-драйв, еще одной улице, на которой громоздились большие, многоквартирные дома, где сдаются внаем меблированные комнаты, все больше пропитывающиеся запахом кислой капусты, с фасадами, выходящими на реку и убогие острова Джерси. Все вместе, авеню и улицы, находились в состоянии упадка, подтверждающего, что время города давно прошло, если оно вообще когда-либо было, и высокие здания, торчащие там и тут, напоминали пальцы, призывающие на город Божью кару.
Финал в книге жестокий, прямо греческая трагедия с инцестом. Подобные литературные извращения априори попадают в разряд классики, что, собственно, с романом и случилось. Одобрить я такое не могу, слишком явная эмоциональная «качель», слишком большая биполярная амплитуда между началом и концом. Когда юмор разбивается о драму, чувствуешь себя обманутым, чувствуешь себя дураком. Мать Реймонда Шоу, конечно, настоящая монста. Но на фоне политического мажорства все эти личные трагедии размываются и утекают в сток бледно-розовым от крови и неона дождем. Власть, политика, амбиции – кровь американской нации, а человеческая жизнь – собачье дерьмо, не более того.
Большие серовато-голубые глаза навыкате делали его похожим на карусельную лошадку, вроде тех, на которых преследовали преступников Эринии, античные богини мести.
Трудно было иметь более пролетарский вид, чем у Гомеля. Из-за зубов он выглядел плотоядным и крайне нефотогеничным.
Она сидела, словно богиня из магазина «Товары почтой», безмятежная, как звезда на рождественской елке, бесстрастная, как присяжные, чистя зубы своей власти шелковой нитью его радости, грязня ее, разрывая на клочки и рассчитывая вскоре выбросить.
- Ирония – дешевый костыль для юмора.
8 понравилось
