Книга с местом для свиданий

Сад и вилла, созданные так, что ясно видишь и то, о чем, казалось бы, ничего не сказано, слышишь звуки и чувствуешь запахи.

Они открывали какой-нибудь русский роман, повесть или рассказ и начинали читать его вслух, нараспев, с чувством, всхлипывая, хватаясь за сердце, утоляя ностальгию единственной оставшейся у них возможностью «ступить ногой на родную землю».

Ходили слухи, что супруги существовали благодаря тому, что она получала плату от какого-то еврея, антиквара по фамилии Конфорти, за то, что в мельчайших деталях карат за каратом описывала ему, как выглядела царская коллекция пасхальных яиц ювелира Фаберже, которую она еще девочкой видела в Санкт-Петербурге.

И запомни, будешь заваривать чай, щепотку бери тремя пальцами. И ни в коем случае не клади сахар, от него уменьшается целебное действие чая.

Совершенно по-женски она сравнивала ее и свою красоту. Однако красота сама по себе не существует, она зависит от того, кто и как ее воспринимает....

Пока по воле случая ему не открылось, что эта арфа может играть и самостоятельно, а именно когда при восточном ветре открывали высокие окна музыкального салона. В зависимости от того, были ли рамы широко распахнуты или только приоткрыты, звучало то мелодичное кружево заоблачных сфер, то бесконечное глиссандо далеких просторов.

Однажды вечером, уже после Объединения, когда он, как обычно, производил подсчеты, проявился невосполняемый дефицит жизненного баланса. Во всем остальном цифры сходились с точностью до мельчайшей монеты – будь то пара, филлер или крейцер, а в главном сальдо снова и снова вылезала недостача – отсутствие любви.

Совместные чтения, предчувствие возможности передвигаться по пространству текста так же, как и по любому другому пространству, встречаться в нем с теми, кто одновременно читает то же самое, при том что некоторые читатели осознают неограниченность этой таинственной сферы и различают каждого встреченного в ней, в то время как другим такое чувство совершенно незнакомо – все это заставляло юного Анастаса Браницу снова и снова проверять на самых разных видах литературы эту внезапно открывшуюся у него способность.

На раскаленной поверхности плиты, в которой полыхали дрова, в целой армии медных кастрюль и кастрюлек что-то шипело, кипело, бурлило, клокотало, булькало, потрескивало, вздыхало, чмокало и посвистывало....

Больше никто не мог уговорить ее петь, и весной 1956 года она умерла от створожившейся в груди меланхолии.

Елена вспомнила пустые места на полках, которые напоминали ей следы вырубленных веток в кроне библиотеки.

Даже самому тонкому хрусталю нужна влага, и если из него не пьют или если он хотя бы иногда не запотевает, то он может сам собой треснуть.

В банке джема, открытой в понедельник, никогда не заведется плесень! – Раз в неделю мать с автобусом посылала ему домашнюю еду, а по телефону сопровождала ее советами. – А книгу ни за что не открывай в первый раз во вторник. Испокон веков понедельник считается самым хорошим днем для начала. Вторник – день пропащий, пустой. Я бы даже сказала, просто никудышный.

Идите и больше не возникайте со своей обывательской мелкотравчатостью и жалким малодушием.

Может быть, следует еще добавить и то, что торговец Исаак Конфорти, после того как немцы конфисковали у него все имущество, погиб в концентрационном лагере, устроенном на огромном поле, где до войны проводились выставки и ярмарки. Единственное, что ему удалось на короткое время спасти, а точнее, забрать с собой, было описание древнего семисвечника, так называемой меноры, занимавшее почти сотню густо исписанных страниц, которое он старался заучить наизусть, читая его вслух заключенным вместе с ним единоверцам. Все те несколько месяцев ожидания, пока белградских евреев, группу за группой, отправляли туда, откуда нет возврата, описание семи огоньков семисвечника Конфорти, как гласят еврейские предания, оставалось для этих людей единственным источником света во тьме хаоса и неизвестности. А потом, когда в конце концов охранники выкрикнули фамилию антиквара, угасли и они.

Судя по названию, по жалостливо одинокому, пыльному высушенному крабу в витрине, по печально обвисшим и спутанным сетям, которыми без особой фантазии были украшены пропитанные запахами стены и потолок, это запущенное заведение когда-то было рыбным рестораном. От прежней роскоши осталось сейчас только то, что "Наше море" походило на большой наполненный табачным дымом аквариум, в котором преобладала стайка постоянных посетителей, сидящих над чашечкой приторно-сладкого кофе и тридцатиграммовыми стопками полынной настойки, молча облокотившись на стол или вяло пересказывая друг другу одни и те истории.