Ada, or Ardor: A Family Chronicle

Она ненавидела Вана, она его обожала. Он был жесток, она – беззащитна.

Фамилия неизвестна, сценический псевдоним забыт.

Любовь моя, – сказал Ван, – моя призрачная орхидея, мой прекрасный пузырник! Я не спал две ночи – одну провел, воображая другую, а эта другая превзошла все, что я себе вообразил. Сейчас я сыт тобой по горло.

Грянула слава, и рубли забурлили, и доллары хлынули.

Девственный лес из пуха и плесени.

Я знаю, что никогда не стану биологом, моя страсть к ползучим тварям велика, но не безгранична.

Нам всем нравится нравиться.

Избитое выражение, избитое уже тогда.

Им нравились Рабле и Казанова, они не выносили сира Сада, герра Мазоха и Генриха Мюллера. Английская и французская фривольная поэзия, порой остроумная и познавательная, в конечном счете вызвала у них непреодолимое отвращение, а присущая ей склонность (особенно во Франции до вторжения) описывать половые подвиги монахов с монашками, представлялась им столь же непостижимой, сколь и удручающей.

Благоденствие его души подверглось дефлорации.