Мюнхенская свобода и другие пьесы

Вряд ли этот сборник познакомит читателя с реальным развитием немецкого театра второй половины двадцатого века, потому что пьесы подбирались по "публицистическому" принципу, и объединяет сборник не историзм или стилевое течение, а тематика пьес, которая прямым текстом озвучена: борьба против тоталитаризма. Я подозреваю, что через лет 20 мы будем воспринимать материалы, подобные вступительной статье этого сборника, так же, как сейчас мы читаем труды советстких литературоведов. Поэтому сборник разочаровывает, если не сказать больше - практически все пьесы до крайности социализированы, и ощущения новизны и революции не оставляют. Если это - реальный слепок немецкого театра, то горю моему нет конца: как и общинка под названием "Мюнхенская свобода", он кончился, толком не начавшись (фон Клейста в расчет не берем).

Фридрих Дюрренматт, "Франк V" - оперетточная пьеска о подлецах-хитрецах и экономическом чуде. Местами забавно, но сути не меняет.

Мартин Шперр, "Мюнхенская свобода" - социальная драма о какой-то коммунячье-хипповской общине и снисходительности экономически сильных мира сего. Там есть Маня, богатая девочка, решившая поиграть в справедливость, но обломавшаяся - ведь нужно ходить пешком!, и Иисус. Хайнер Мюллер, "Гамлет-машина" - ради чего все, собственно, и затевалось.

Петер Хандке, "Время, когда мы ничего друг о друге не знали" - какая-то диопластодададрама (зачеркнуто) хореопластическая пьеса с глубоооооким гуманистическим подтекстом, с которым я совершенно не знаю, что делать. Но язык и художественный метод все же стоит отметить.

Вольфганг Мария Бауэр, "В глазах незнакомца" - подозреваю, что здесь не без Беккета. Отчужденные друг от друга, потерянные для социума персонажи. Шрамы - ключевой лейтмотив (кольцо-шрам, лицо-шрам, шрамы на груди), сам персонаж не может даже предположить, что о нем может подумать Другой.

Герт Хайденрайх, "Магда" - последние дни третьего рейха. И да, тут есть Геббельс и косвенно Гитлер. В виде Будды. С автоматом. Теа Дорн, "Марлени" - в сущности, дурацкая пьеса, выставляющая в крайне неприглядном свете постаревших Марлен Дитрих и Лени Рифеншталь. Но подзаголовок - "Прусские дивы, белокурые как сталь" - хорош.

Совершенно дикое преломление "Гамлета". Это лучшее, что я по "Гамлету" читал %) Господин Стоппард, мне кажется, Вам нужно выйти и покурить. Всем остальным, кто этим делом занимался, тоже. Гамлет: инцестуозен, безформенный, удивленный, как посетитель музея, Гамлет-постмодернист, поминающий доктора Живаго и Раскольникова (?!), рубящий бюсты Мао Ленина Маркса.

Офелия - это вся галерея женщин-самоубийц. Клавдий и все прочие - непостоянны и мимикрируют из одного в другое. ... и ТОШНОТА, ТОШНОТА, ТОШНОТА за ролью ("...Тошнота моя есть привилегия, хранимая стеной колючей проволокой тюрьмой"). От Бога ТОШНИТ. Ну это просто какое-то непередаваемое "ааааааа!". Не текст, а сплошная шизофрения: "Хайль, кока-кола!".

Гамлет надевает платье Офелии. Офелия накладывает ему грим проститутки, Клавдий, изображающий теперь отца Гамлета, беззвучно смеётся, Офелия посылает Гамлету воздушный поцелуй и вместе с Клавдием (отцом Гамлета) возвращается в гроб. Гамлет в позе проститутки. Ангел с лицом на затылке. Г о р а ц и о. Танцует с Гамлетом.

но читать, наверное, лучше в оригинале

Один мой друг решил недавно, что часть жизни, касающаяся эстетических впечатлений, упущена им. Сочетая серьезный подход с некоторой долей здорового авантюризма и спокойной решимостью БМП двигаться в заданном направлении (мужик решил, мужик сказал, мужик сделал), навел справки у понимающих людей и принялся вояжировать по столичным театрам. Среди прочих (большей частью разочаровавших), рекомендовали ему."Машина. Мюллер", с голоса это прозвучало, как "машина Мюллера", породив во мне, эстетически непродвинутой, нездоровый смех и ассоциации с эпизодом из "Крысиных бегов", который можно условно назвать "Машиной Гитлера". Так или иначе, опосредованно, через впечатления друга, приобщилась прекрасного (какая все-таки гадость, эта ваша заливная рыба) с несколькими модными спектаклями. "Машина" оказалась хронологически последней. Ждала привычно удрученного отчета, получила неожиданно восторженный. О спектакле Кирилла Серебренникова не только мой приятель говорит хорошо. Заинтересовалась, пошарила в интернете - все славословят. Почитала источник, мюллеровы пьесы - такая чухня. Как же. думаю, из такого кошмара сваяли артефакт, будоражащий умы? Какая там главная фишка?

Голые люди в качестве живых декораций. - То есть, затянутые в трико телесного цвета? (припоминая убогую постановку "Мастера", виденную в юности, Гелла и Маргарита на балу были в таких). - Нет, обнаженные. - То есть, без одежды? - Да? - Совсем? - Абсолютно - И к-как впечатление? - Потрясающее, шестнадцать статистов (восемнадцать - говорит гугл): восемь мальчиков, восемь девочек, все худые, длинноногие и мускулистые, перемещаются по сцене, изменяя графический рисунок действия, соединяются в причудливые плетенки, служат фоном и мебелью происходящего. Еще вокал. Мужик с поразительной силы и диапазона голосом. Текст: монологи с диалогами. Замечательной остроты и динамизма интеллектуальное реалити-шоу. - Но основой все-таки ню? Сиськи-письки? - Ты не понимаешь. В этом нет или почти нет сексуальности. Раздетые худющие девчонки не возбуждают мыслей о плотском. - Ага, мальчишки возбуждают. - Ну, смотреть на них, точно, интереснее. Но дело в том, что это принципиально иное. Не свальный грех на театре. Не тело, как источник соблазна. И даже почти снивелированные половые различия. Они в другом качестве на сцене. Как элементы меняющейся картинки в калейдоскопе. Нет, как раз я понимаю. Объяснила бы, где уже слышала о подобном, да ты не поймешь. Для того нужно читать и любить то, что люблю я, а мы все разные. Ладно, замнем для ясности. Так бы и оставила впечатление для себя, не делясь, когда бы новостная лента не принесла фотографии из британского городка Халла. Американский фотограф Спенсер Туник задумал серию инсталляций с большим количеством обнаженной натуры, жителям Халла предложили поучаствовать.

Для снятия возможных комплексов, добровольцев должны были выкрасить синей краской. Назывался проект "Море Халла". Ждали нескольких сотен, отозвалось три тысячи А знаете, подобное уже описано и неоднократно у Андрея Лазарчука. Даже не стану конкретизировать, где именно. Такой сорт чуждых человеческого ритуалов лейтмотивом его творчества.

Люди, теряющие с потерей одежды, защиту, самость, индивидуальность, становятся пластическим материалом в натруженных и вряд ли человеческих руках. Некая странная центростремительность стягивает их в тугой клубок, делая элементами пазла или мозаики, увидеть которую в законченном виде не дано участникам. Да и перестанут они быть, когда свершится. Мрачно, страшно, до вздыбившихся рудиментарных волосков по позвоночнику. Чужое.

Хорошо, что очередной мрачный прогноз не оправдался. В обоих проектах, о которых говорю здесь, имеющих отправной точкой такого рода материал, все благополучно. В театре - это возможность лучше понять и больше принять себя + эстетическое наслаждение. В фотопроекте - снятие зажимов и род групповой психотерапии + эстетика, но другого сорта.

Эпоха Водолея, господа: человек, как часть человечества, в котором сексистские различия перестанут быть значимыми, какими были прежде: человек - как часть природы "Море Халла" и органичная часть порожденной им технической цивилизации "Машина Мюллер". Но остающийся Человеком.