Август

— Да, Август, у тебя и впрямь есть воля к жизни!

В этом он явно прав, и кое-кто из молодёжи начинает подбадривать его:
— А вот когда ты был миссионером, ты многих обратил?
— Не без того, — кивает Август.
— Тогда почему же ты забросил это дело?
Август:
— Могу объяснить: у меня кончились патроны.

Он [Август] вдруг остановился и поднял руку, словно требуя тишины.
Дорогие мои односельчане, если весь мир идёт моим путём, уж верно, этот путь не может быть ошибочным. Поллен ещё склонится когда-нибудь передо мной.

...и он [Август] снова начал воодушевлённо вещать; жизнь, эта благословенная Богом комедия, так безмерно его занимала, дух времени так вдохновлял его, что он вполне мог бы стоять посреди базарной площади и читать проповедь.

Август продолжает рисовать свои картины. Его доверие к собственным словам не имеет границ, он не ведает сомнений, вера его исполнена дерзости.

— Разве нам не надо идти в ногу со временем, развивать торговлю и промышленность, строить фабрики и тем зарабатывать деньги, как это делается всюду?

Храбрый на свой лад, порой даже отчаянный, смелый до дерзости в делах, но несолидный и неуравновешенный, он [Август] был, по сути, робок и суеверен.

Этот скоморох и бродяга [Август] без малого пятидесяти лет от роду вовсе не был счастливчиком, и не так уж много радостей жизни выпало на его долю; по его же словам, ему вечно что-то мешало. Разве он это заслужил? Единственное, что ему доставалось, — это рискованная удача матроса и бродяги.

...ведь не мог же человек, который так много обещает, всегда, денно и нощно, держать слово и выполнять свои обещания.

А мог ли хоть один сравниться с ним[Августом], когда речь шла о том, чтобы сдвинуть какое-нибудь дело с мёртвой точки?