Исэ моногатари

Чтиво ближе к тому, что Западный мир привык видеть в литературе как таковой, как мне кажется. Рассуждения монаха о "суетности бытия", о событиях, выпавших на его век, о жизни, полной смут, бедствий и прочих "радостей" жизни. Правда, о том, что этот монах когда-то входил в высшие знатные круги при императорском дворе, принято умалчивать или забывать. Признанный поэт своего времени, снискавший славу у современников, он все-таки успел вкусить аристократической жизни, прежде чем уйти от мира, выстроить свою хижину, открытую всем ветрам, и прожить в ней несколько десятков лет, за исключением кратких (относительно) моментов, когда его все-таки вызывали в столицу.

Меня больше впечатлила первая часть, про пять катаклизмов. Такие красочные и яркие описания, не лишенные эмоциональности. Вполне в духе современных фильмов-катастроф высокого рейтинга. Ах, бедный ребенок с изуродованным лицом, которого насмерть задавило обломками. И его родители, рыдающие навзрыд над изувеченным сынишкой... Все горит, все рушится, ни одного целого здания не остается на сотни километров вокруг. А страшный голод? Дети, остающиеся сиротами, потому как любящие родители отдавали им последние крохи пищи? А младенец, рыскающий в поисках груди уже погибшей от голода матери? Страшные картины. Навевают воспоминания о жутких кадрах времен Второй Мировой...

Второй раздел немного уносит меня ассоциациями к книге Генри Дэвида Торо - Уолден, или Жизнь в лесу. Они, конечно, совершенно не похожи, дело чисто в ассоциациях. Самом рассказе о житье-бытье в ветхой хижине где-то вдали от людей. Но тут начинаются размышления. Естественно - размышления самого всамделишного буддийского монаха. Можно представить, не читая, о чем они: в общих словах о том, что Рэн-ин вверяет свою судьбу Провидению, не имея ценностей мирских (жены, детей, чинов, рангов и богатств), отказываясь от любых амбиций и желаний. Лишь существование в гармонии с природой, поиск счастья в полуденной дреме и вот это вот все.

Крошечный третий раздел посвящен скорей сомнениям и этаким экзистенциальным поискам, что ли.

В целом, чтиво куда более приятное... или, скорее, привычное, чем дневники придворных дам. Было любопытно, но не более того.

Я надеялась, что кто-нибудь увидит нас на обратном пути, но нам изредка встречались только нищие монахи и простолюдины, о которых и говорить-то не стоит. (Сэй-Сёнгон. «Записки у изголовья»).

Вот, Камо-но Тёмэй – тот самый нищий монах, который не стоит величественного внимания августейшей Сэй-Сёнагон. Не буквально, конечно, так как все же не он имеется в виду, но и буквально, раз уж он действительно нищий монах. Вообще, если сравнивать «Записки из кельи» с «Записками у изголовья», то именно в качестве двух противоположных полюсов. А если прибавить к рассмотрению и «Записки от скуки» Кэнко-Хоси, то они как раз находятся между двумя этими полюсами. «Записки у изголовья» - записки предельно светские, то есть не просто «мирские», но мирские в наиболее точном значении этого слова (что есть свет как не суета сует?). «Записки из кельи» - исповедь человека, удалившегося от мира, Кэнко-Хоси же бежит от мира, да никак не убежит; ранее я предположил , что его монашеским словам не хватает «финальной убедительности», так вот убедительность эту и ищите в «Записках из кельи». Убедительнее, пожалуй, некуда (в плане воспроизведения определенной логики мышления). Так что я уже совсем было облюбовал один симпатичный подвал неподалеку (гор в окрестностях, увы, что-то не видать) и собрал свои пожитки, но, немного поколебавшись, решил остаться «в миру» и продолжить свои «записки из интернета». Уйти от мира – в этом, конечно, всегда есть нечто заманчивое, но выйти из инета – нет уж, тут и думать нечего:)

"Исэ моногатари". Впервые это красивое и загадочное слово встретилось мне много лет назад, совсем в другой книге. Это была ставшая с тех пор любимой книга В.Шинкарёва "Максим и Фёдор", где есть такая глава - "Максим моногатари". Теперь, познакомившись с первоисточником, я могу ещё лучше оценить ту остроумную пародию. А означает оно всего лишь "повесть", но надо сказать, что лирики в ней гораздо больше,чем прозы. В знатных кругах Японии Х века (в отличие от малограмотной Европы), о которых речь в этой повести, очень высоко ценились культура и образование. А высшим достижением куртуазности почиталось умение сочинять пятистишия - танка. Сочинялись они по самым разным поводам, но было одно занятие, в котором без танка просто нечего было ловить - ухаживание за дамами. Надо сказать, что это было довольно удобно. Вместо грубых намёков, истерических разборок или неприятных объяснений - изящные, прозрачные стихи. Вот как приличная девушка могла намекнуть избраннику на свой интерес? А так:

Даже дикие гуси над гладью полей Миёсино — и те об одном. „к тебе мы, к тебе!“ все время кричат.

А вот кавалер, подозревающий даму в измене, но не имеющий права ревновать:

Пусть возможно нагромоздить раз десять яиц десятки,— можно ль верить сердцу женщины?

А так японская дама элегантно отшивает поклонника:

Неуловимым ветром хоть и стал бы ты,— в жемчужных занавесках кто б тебе позволил щель найти

Интересно, что искусство стихосложения обладало тогда великой силой! Оно помогало не только снискать милость правителя - это нередко случалось и в других странах. Как яствует из повести - изящно сложенное танку могло даже вернуть даме возлюбленного! Поистине, Япония - великая и загадочная страна...