Психологическая типология

Так слагается у Мейстера Экхарта это превосходное слово: "Когда меня спрашивают: для чего мы молимся, для чего постимся, для чего творим мы все добрые дела, для чего мы крещены, для чего Бог стал человеком? - я отвечаю: для того, чтобы Бог родился в душе, а душа, со своей стороны, в Боге. Для того написано все Писание. Для того Бог создал весь мир: чтобы Бог родился в душе, а душа, со своей стороны, в Боге. Сокровеннейшая природа каждого зерна имеет в виду пшеницу, каждый металл - золото, каждое порождение - человека".

Индивидуальная тайна — это язва, изнутри разлагающая
общение. Полнокровное человеческое общение предполагает стрем-
ление к максимальной открытости сознания. В нем — постоян-
ная борьба за предельное самовыражение, включение в обще-
ние всего человека, всей полноты его души. Нити ассоциаций,
проявляющихся в общении, как бы пронизывают человека, про-
свечивают его для самого себя и для другого. Они должны в
идеале охватить всю временную полноту его жизни, все ряды
причин и мотивов поступков, планов и перспектив, должны очер-
тить его жизненную позицию, высветить содерж ние его внут-
реннего мира. Тайна одного из общающихся — это некот рая
дыра, точнее, непрозрачная инородная капсула в теле общения,
место, в котором прерываются ходы беседы, взаимных объяснений
поступков, воспоминаний, планов и т. д. В результате с разви-
тием общения тайна вольно или невольно «пеленгуется» с разных
сторон, превращаясь таким образом в секрет (тайна типологически отличается от секрета тем, что в ей скрывается некото-
рое содержание, и сам факт его сокрытия, в то время как при
секрете известно (или даже нарочито извещается), что нечто
скрывается, но неизвестно, что именно). Если происходит даль-
нейшее углубление общения, оно ведет к полному выталкиванию
тайны на поверхность. Можно сказать, что в стихии общения
тайна тяготеет к постепенному обнаружению, которое в конце
концов отливается в различные культурные формы явленности
тайны — от интимного признания вплоть до полной публикации,
когда она органически входит во все поле общения человека, не
требуя больше специальных усилий по ее сокрытию, постоянному
заслону от света общения. Катарсис исповеди и признания и
заключается отчасти в этом очищающем тело общения превра-
щении ч жеродных му ингредиентов в сродственные ему. Сохра-
нить тайну в душной замкнутости изолированного индивидуального сознания можно только ценой отказа от подлинного, про-
никновенного человеческого общения.

Всем этим признакам отвечают хорошо извест-
ные (но, впрочем, плохо знаемые, если иметь в виду
дистанцию между известным и знаемым, о которой
говорил Гегель) большинству гуманитарных наук
особые содержательные схемы, представление о ко-
торых существует, кажется, с тех пор, как существу-
ет философия (1).

(1) Из современных фиксаций этого представления наиболь-
шую популярность в буржуазной психологии приобрело понятие
архетипа К. Юнга [6; 94; 167; 209 и др.], относившего к родо-
словной своего понятия Платоновы «идеи»; «ideae principiales»
Августина, «категории» Канта и «коллективные представления»
Леви-Брюля [209, с. 4—5].

Подключаясь к тому или иному культурному
«схематизму сознания» (если воспользоваться тер-
мином известных советских философов [102]), инди-
видуальное сознание начинает подчиняться его осо-
бым «формообразующим закономерностям» [6]. Эти
схематизмы способны служить фо мой р осмысления и
переосмысления человеком событий и обстоятельств
его жизни, а значит, и культурно-заданной формой
индивидуального переживания.