Психологическая типология

Но и в тех случаях, когда при санкционировании
данной деятельности не было никакой нерешительно-
сти, стоит ей натолкнуться на значительные затруд-
нения, как начинают оживать и активизироваться
определенные мотивационные процессы. С одной сто-
роны, внутри самого этого жизненного отношения
происходит временное снижение, так сказать, эмо-
циональной интенсивности смысла, что выражается в
утрате воодушевления, ощущении усталости, пресы-
щения, лени и пр. Все это может создать «отрица-
тельное» побуждение — не просто отсутствие жела-
ния заниматься данной деятельностью, а интенсив-
ное нежелание ею заниматься. С другой стороны, с
этим процессом «отвращения» от деятельности спле-
таются, поддерживают его и придают ему опреде-
ленную позитив ую н направленность всевозможные
желания, порывы и намерения, которые могут быть
названы «отвлекающими»
31
Это прекрасно известный из повседневного опыта фено-
мен: столкнувшись с труднопреодолимым затруднением в рабо-
те, я вдруг ощущаю желание напиться воды, позвонить прияте-
лю, просмотреть газету и т. п., — в ход идет любое легко осу-
ществимое и привлекательное намерение.

Критическая ситуация, каков бы ни был ее конкретный характер, делая невозможным выбор, «повреждает» психологическое будущее или даже уничтожает его. А будущее — это, так сказать, «дом»
смысла, ибо смысл хотя и вне-временен сам по себе,
все же «не индифферентен ко времени» [23, с. 107],
воплощается во временной форме, а именно как
«смысловое будущее». Смысл, вообще говоря, пограничное образование, в нем сходятся сознание и бы-
тие, идеальное и реальное, жизненные ценности и
бытийные возможности их реализации. В отношении
к действительности, к реальному смысл воплощается
в различных формах смыслового будущего, в отношении же к идеальному, к в е неврем нному он отражает
в себе ценностную целостность о индивидуальной
жизни.

Если бы все эти изменения были предучтены им
в акте выбора, входили бы в его замысел, то они не
представляли бы для него никакой проблемы. Но в
том-то и дело, что выбор всегда сомнителен, всегда
отчасти рискован, и не только потому, что невозможно заранее учесть всех связей и зависимостей внеш-
ней реальности, а и потому, что, по крайней мере до
достижения высших ступеней ценностного совершен-
ствования, всегда остается не вполне понятной (а то
и вообще непонятной) собственная становящаяся
мотивационно-ценностная система и, стало быть, невозможно наперед внутренне прочувствовать подлинное жизненное значение для своей личности даже
предвосхищаемых событий до тех пор, пока они реально не войдут в бытие, не столкнутся с мотивами
и не вызовут изменения жизненных отношений.

Каждый выбор здесь траги-
чен, поскольку решает дилемму между мотивами.
Трагизм в том, что субъект стоит перед задачей, с одной стороны, жизненно важной, а с другой — логически неразрешимой. Раз задача выбора стала перед
ним, ее нельзя не решать, а решить ее невозможно.
Почему? Во-первых, потому, что к ждая а альтернатива является в данном случае жизненным отношением или мотивом, словом, тем, что не случайно, как
конкретное средство или способ действия, а органически и необходимо входит в данную форму жизни
и от положительной реализации чего можно, следо-
вательно, отказаться только ценой дезинтеграции или
даже полного распада этой формы19; а во-вторых,
потому, что для предпочтения одного отношения (или мотива) другому нет и не может быть рационально убедительного основания. Последнее возмож-
но только там, где есть общая мера вещей, а ведь отдельные жизненные отношения и мотивы принципиально разнородны, у них нет ничего общего, кроме
того внешнего их содержанию обстоятельства, что
они принадлежат одному субъекту. Сознание, таким
образом, вынуждено решать парадоксальные с логи-
ческой точки зрения задачи, сопоставлять несопоставимое, соизмерять не имеющее общей меры.
Подлинный выбор, чистая культура выбора — это
лишенный достаточного рационального основания, рискованный, не вытекающий из прошлого и настоящего акт, действие, не имеющее точки опоры.
Разумеется, таково лишь предельное выражение
выбора. В конкретной действительности психологическая ситуация выбора всегда насыщена многочисленными «аргументами» «за» и «против». Это и ситуативные соблазны, и искушения, и ходячие представления о моральности и нормальности поведения, и
универсальные императивы, и «исторические» образцы и социальные нормы поведения. Но выбор тем бо-
лее приближается к своей сущности, чем меньше человек перекладывает груз ответственности за него
на все эти перечисленные «подсказки» или уже готовые решения. Все они в подлинном выборе должны
быть не более чем ответом в конце задачника, который нельзя взять готовым — к нему нужно прийти
решением самой задачи.

Каковы эти цели, мы уже знаем — защитные процессы стремятся избавить индивида от рассогласован-
ности побуждений и амбивалентности чувств [188],
предохранить его от осознания нежелательных или болезненных содержаний [195; 204; 208; 241] и, главное, устранить тревогу и напряженность [199; 203; 204; 210 и др.]. Однако средства достижения этих целей, т. е. сами защитные механизмы, представлены
ригидными, автоматическими, вынужденными, непроизвольными и неосознаваемыми процессами, дейст-
вующими нереалистически, без учета целостной ситуации и долговременной перспективы [103; 199; 213;
226; 238 и др.]. Неудивительно, что цели психологической защиты если и достигаются, то ценой объектив-
ной дезинтеграции поведения [210], ценой уступок, регрессии, самообмана [130; 201; 213] или даже невроза.
Словом, по формулировке Т. Крёбера, самое большое, на что может рассчитывать человек, «обладающий даже адекватными защитными механизмами, но не имеющий ничего сверх того, — это избежать госпитализации...» [213, с. 184].

Каковы же его наиболее существенные, центральные характеристики? Монография Н. Майера [220] отвечает на этот вопрос уже своим названием — «Фрустрация:
поведение без цели». В другой работе Н. Майер [221] разъяснял, что базовое утверждение его теории состоит не в том, что «фрустрированный человек не
имеет цели», а «что поведение фрустрированного человека не имеет цели, т.е. что оно утрачивает целевую ориентацию» [221, с. 370—371]. Майер иллюстрирует свой тезис примером, в котором двое людей, спешащих купить билет на поезд, затевают в очереди ссору, затем драку и оба в итоге опаздывают. Это
поведение не содержит в себе цели добывания биле-та, поэтому, по определению Майера, оно является не адаптивным (= удовлетворяющим потребность), а «фрустрационно спровоцированным поведением».
Новая цель не замещает здесь старой [там же].
Для уточнения позиции этого автора нужно оттенить ее другими мнениями. Так, Э. Фромм полагает, что фрустрационное поведение (в частности, агрессия) «представляет собой попытку, хотя часто и бесполезную, достичь фрустрированной цели» [192, с. 20].

Известная степень интровертированности вырабатывает способность к правильным суждениям. Но если данная акцентуация сильно выражена, то личность все более отдаляется от действительности и в конечном итоге настолько погружается в мир своих представлений, что объективно принимает в расчет воспринимаемое все меньше. В силу этого идеи не подвергаются достаточной коррекции, в результате они могут формироваться, расширяться и приобретать субъективную значимость, у которой отсутствует всякая объективная подоплека. Таким образом, в то время как разумная степень интровертированности способствует выработке самостоятельного суждения, сильно интровертированная личность живет большей частью в мире нереальных идей.