Однако, в отличие от
реалистического переживания, пе еход р к новой жизни состоит тут не в «скачке» от одного содержания
жизни к другому, оставляющем первое неизменным,
а в ценностном преодолении и преобразовании старой жизни: новая жизнь относится к старой как прощение к обиде.
Переживание событий, подрывающих такое ценностное отношение, отчасти напоминает самые примитивные формы переживания, когда в угоду прин-
ципу удовольствия игнорируется реальность, когда
от нее всяческими психологическими ухищрениями
отгораживаются, стремясь хотя бы на время сохра-
нить иллюзорное ощущение благополучия. Ценностное переживание тоже не в ладах с реальностью,
раз ее события и обстоятельства, условия и условности уничтожают воплощение наивысших ценностей,
в которых весь смысл и источник пронизан ого н ими
существования. Но если в защитном процессе человек стремится отвернуться от реальности и так, спрятав голову в песок, «уничтожить» ее, то ценностное
переживание смотрит реальности в глаза, видит ее
ясно и отчетливо, не допуская малейшего самообмана и недооценки сил и неподатливости реальности, но оно в то же время смотрит сквозь реальность,
как бы вопрошая: «Да так ли уж реальна реальность? Неужели вот эта видимая, слышимая, чувствуемая данность и есть подлинное бытие, и есть истина? Неужели эта наличность, безразличная к человеческим ценностям, и дает последний, непреодолимый закон жизни, с которым остается только беспрекословно смириться?»

П. Жанэ [207] описал случай болезненной реак-
ции девочки на смерть матери: она продолжала уха-
живать за матерью, вообще вела себя так, как если бы ничего не случилось. Это переживание по принципу удовольствия, сохраняющее желаемое субъективное и отрицающее объективное, реальность.
Иное дело — ценностное переживание. Здесь
ставшее невозм ж ым о н жизненное отношение не со-
храняется в неизменном виде в сознании, как при
гедонистическом переживании, и не изгоняется из не-
го полностью, как в переживании реалистическом.
В ценностном переживании реальность смерти близкого человека не игнорируется, но и не берется в
своей голой фактичности, его образ сохраняется в
противоположность ре лист ческому а и переживанию,
но сохраняется в противоположность гедонистическому не галлюцинаторно, не эйдетически, не естественно-психически, а искусственно-сознательно [ср.: 101,
с. 135], не памятью-привычкой, а памятью-рассказом
[207]. Образ умершего, пронизанный ранее, при его
жизни моими мотивациями, заботами, надеждами,
опасе иями н и пр., вообще практическими и существенно временными отношениями, переводится как бы
в другой план бытия, оформляется ценностно-идеально, вневременно, в пределе — вечностно. Этот перевод и это оформление носят эстетический и продук-
тивный характер: работу переживания не может выполнить никакое прагматическое замещение для меня умершего кем-то другим, и не потому, разумеется, что никто не может взять на себя «функции»,
которые он выполнял в моей жизни, а потому, что
он был для меня нужен и важен и помимо этих
функций, сам по себе, в его «качественной определенности единственной личности», в его ценностной
уникальности, а последнее есть еще при его жизни продукт моей эстетической активности [см.: 23,
с. 38—39]. «Моя активность продолжается и после
смерти другого, — пишет М. М. Бахтин, — и эстетические моменты начинают преобладать в ней
(сравнительно с нравственными и практическими):
мне предлежит целое его жизни, освобожденное от
моментов временного будущего, целей и долженст-
вования. За погребением и п мятником а следует память. Я имею всю жизнь другого вне себя, и здесь
начинается эстетизация его личности: закрепление и
завершение ее в эстетич ски е значимом образе. Из
эмоционально-волевой установки поминовения отошедшего существенно рождаются эстетические категории оформления внутреннего человека (да и внешнего), ибо только эта установка по отношению к другому владеет ценностным подходом к временному и
уже законченному целому внешней и внутренней жиз-
ни человека... Память есть подход с точки зрения
ценностной завершенности; в известном смысле память безнадежна, но зато она умеет ценить помимо
цели и смысла уже законченную, сплошь наличную
жизнь» [23, с. 94—95].

Это небывалый случай. Я уж и не знаю теперь, как мне поступить. Разумнее всего, я думаю, отложить дело, чтобы иметь возможность выслушать показания этого ребенка, то есть этой леди, хотел я сказать. То, что она говорит, весьма серьезно. Но сегодня, при таких исключительных обстоятельствах, мы едва ли можем подвергнуть ее допросу. Она, вероятно, потрясена своими беспримерными приключениями. Что касается вас, мисс, — обратился он ко все еще сотрясавшейся от рыданий Прюденс, — то я должен выразить свое сожаление, ведь я не поверил тому, что оказалось правдивым и точным изложением событий.

Речь идет об отсутствии внутреннего «стола», пользуясь метафорой М. Фуко [159],
на который субъект мог бы «положить» перед собой
свои отношения к миру, сопоставить их, соизмерить,
сравнить, спланировать последовательность их реализации и т. д. и без которого его внутренний мир
остается «простым» даже при множественности и
объективной перекрещенности его жизненных отноше-
ний. Впрочем, для удобства рассуждений мы будем в
основном пользоваться таким воображаемым жиз-
ненным миром, простота которого обеспечивается его
предполагаемой односоставностью, т. е. наличием у
субъекта всего одной потребности, одного жизненного отношения. Феноменологически «простота» выражается как «это всегда».

Простота внутреннего мира, или отсутствие «сопряженности» между отдельными моментами внутреннего пространства-времени, т. е. между реализацией
отдельных отношений субъекта, делает последние
абсолютно отстраненными друг от друга, полностью
обособленными, совершенно слепыми по отношению
друг к другу. Другими словами, простота (и тем
более односоставность как один из ее вариантов)
внутреннего мира означает безоглядную погруженность в реализуемое жизненное отношение, прикован-
ность к данному месту хронотопа. При этом во внут-
реннем пространстве отсутствует субъективная связанность его областей, что феноменологически выражается в упразднении (точнее даже неизвестности)
всякого «то», «другое» в пользу довлеющего себе
«это» (или «одно»). Что касается внутреннего времени, то оно лишено связей последовательности, т. е.
отношений «сначала — потом» между отдельными
его моментами. Момент, лежащий вне всякой ориентации на «до» и «после», т. е. лишенный будущего и
прошлого, не знает собственного конца, своей временной границы и изнутри, феноменологически воспри-
нимается, следовательно, как «всегда» (или «вечно»).
Таким образом, внутренний аспект данного существования есть бытие «это-всегда» (или «вечно-одно»),
т. е. наличное состояние воспринимается здесь как
то, что было, есть и будет, если пользоваться временными категориями, недоступными этому миру.

И точно так же одновременно открытым и закрытым (замкнутым) является жизненный, психологический мир данного существа. Психологический мир
не знает ничего непсихологического, в нем не может
появиться ничего инородного, относящегося к иной
природе. Однако в психологическом мире время от
времени обнаруживаются особые феномены (в первую очередь трудность и боль), которые хотя и яв-
ляются полностью психологическими и принадлежат
исключительно жизненной реальности, но в то же
время как бы кивают в сторону чего-то непсихологи-
ческого, источником чего данный жизненный мир
быть не мог. Через эти феномены в психологический
мир заглядывает нечто трансцендентное ему, нечто
«оттуда», но заглядывает оно уже в маске чего-то
психологического, уже, так сказать, приняв психологическое гражданство, в ранге жизненного факта.
И только своей тыльной стороной эти феномены
настойчиво намекают на существование какого-то самостоятельного, инородного бытия, не подчиняющегося законам данного жизненного мира.
Подобного рода феномены могут быть условно на-
званы «пограничными», они конституируют внешний
аспект жизненного мира, как бы закладывают основу,
на которой вырастает реалистичное восприятие внешней действительности.

Вторая возможность, характерная для рефлексологии и бихевиоризма, наиболее отчетливо воплощена в радикальном бихевиоризме Б. Ф. Скиннера.
«Сообразность» поведения объясняется здесь следующим образом. Предполагается существование у
субъекта предданных его индивидуальному опыту
форм реагирования, которые полностью оформились
до и независимо от всякого деятельного соприкосновения со средой, не изменяются в онтогенезе и в этом
уже готовом виде только «выбрасываются» организмом в среду. «Сообразность» складывающегося из
этих двигательных «выбросов» поведения объясняется
не тем, что индивид, раз достигнув в данной ситуации успеха с помощью определенной реакции, действует в подобной ситуации таким же образом, «предвосхищая» получение того же результата. Реакция
всегда остается слепой и случайной пробой, нет
никаких оснований приписывать ей внутреннюю целеустремленность и опосредованность психическим отражением предметных связей ситуации. Механизм индивидуального приспособления должен мыслиться по аналогии с приспособлением видовым [243]: реакции подобно мутациям случайно оказываются полезными или вредными для организма, в силу чего из-
меняется вероятность их возникновения, и поведение приобретает кажущийся целесообразным характер,
на деле оставаясь набором слепых проб, изнутри не
«просветленных» отражением. Любой субъект здесь
мыслится по образцу животного, причем находящегося на достаточно низком эволюционном уровне.

Отрицание определяется обычно как процесс
устранения травмирующих восприятий внешней
реальности. На этом основании он противопостав-
ляется вытеснению как защите против душевной
боли, вызванной внутренними инстинктивными требо-
ваниями [188]. Впрочем, этот термин используется
иногда и для описания защитного искажения «пер-
цепции внутренних состояний» [25, с. 284]. Т. Крёбер
пишет, что основная формула отрицания — «нет бо-
ли, нет опасности» [213], что, однако, не должно
вводить в заблуждение относительно простоты тех
реальных процессов, результатом которых является
отрицание каких-либо фактов реальности. Р. Столо-
ров и Ф. Лэчман [247] описывают случай пережива-
ния пациентки, которая в четырехлетнем возрасте по-
теряла отца, показывающий, что в ее сознании сло-
жилась целая защитная система, призванная отри-
цать факт этой утраты. Это была сложная конструк-
ция, которая развивалась в ходе развития личности,
переинтерпретируя меняющиеся обстоятельства жиз-
ни пациентки (например, второе замужество матери,
свидетельствующее о смерти отца) так, чтобы сохра-
нить веру в то, что отец жив.

Интерпсихическое — интрапсихическое. Переходы
интерпсихического (точнее интерперсонального) в
интрапсихическое и наоборот особенно характерны
для механизмов проекции, определяемой как «про-
цесс приписывания человеком другим людям личност-
ных черт, характеристик и мотиваций в зависимости
от своих собственных черт, характеристик и мотива-
ций» [204, с. 677]11, и интроекции. Интроекция —
это «процесс, посредством которого функции внешне-
го объекта перенимаются его представителями в пси-
хике и отношения с внешним объектом замещаются
отношениями с воображаемым внутренним объектом.
Возникающая в результате психическая структура
называется интроектом, интроецированным объектом
или внутренним объектом...» В частности, «сверх-Я
формируется путем интроекции фигур родителей»

11
Феномен проекции, в отличие от других «механизмов» переживания, активно обсуждается в советской психологической
литературе [39; 40; 75; 120; 128; 131; 137—139 и др.].

Несмотря на то, что темы фрустрации и конфликта, каждая в отдельности,
проработаны намного лучше, установить ясные отношения хотя бы между двумя этими понятиями не удается [185], не говоря уже о полном отсутствии попыток соотнести одновременно все четыре названных понятия,
установить, не перекрещиваются ли они, каковы логические условия употребления каждого из них и т.д.
Положение таково, что исследователи, которые изучают одну из этих тем, любую критическую ситуацию
подводят под излюбленную категорию, так что для психоаналитика всякая такая ситуация является ситуацией конфликта, для последователей Г. Селье — ситуацией стресса и т. д., а авторы, чьи интересы спе-
циально не связаны с этой проблематикой, при выборе понятия стресса, конфликта, фрустрации или кризиса
исходят в основном из интуитивных или стилистических соображений. Все это приводит к большой терминологической путанице.

В этом ряду не упомянуты эмоциональные процессы не потому, что их здесь замещает переживание, это не так. Просто
они в этот ряд вообще не входят как равноправный его член, так как не являются процессами деятельности. Действительно, специфически деятельностные проблемы «как?», «с помощью каких средств?» и проч. могут стоять в практической плоскости, в
познавательной и в плоскости переживания («Нынче весной, —
рассказывает герой А.Н. Островского, — один закладчик повесился: обокрали его на двадцать тысяч. Да и есть от чего. Как это пережить? Как пережить?»), в эмоциональной же сфере они неосмысленны: нет такой озадаченности — как, с помощью каких
средств ощутить радость, боль, тоску; не вызвать в себе, а именно ощутить уже возникшее чувство?

Аффективно-экзальтированные, эмоции их развиваются с меньшей быстротой. Аффективно-экзальтированных личностей можно охарактеризовать словами «бурный, порывистый, возбужденный», эмотивных – «чувствительный, впечатлительный». Обычно людей этого темперамента называют мягкосердечными. Они более жалостливы, чем другие, больше поддаются растроганности, испытывают особую радость от общения с природой, с произведениями искусства. Иногда их характеризуют как людей задушевных.
Мягкосердечие, задушевность людей этого типа связаны с усиленным внешним проявлением их реакций. В беседе с эмотивными личностями сразу видно, как глубоко их захватывают чувства, о которых они говорят, поскольку все это отчетливо отражает мимика. Особенно характерна для них слезливость: они плачут, рассказывая о кинофильме с печальным концом, о грустной повести. Так же легко у них появляются слезы радости, растроганности.

Аффективно-экзальтированные личности одинаково легко приходят в восторг от радостных событий и в отчаяние от печальных. От «страстного ликования до смертельной тоски», говоря словами поэта, у них один шаг. Экзальтация в незначительной мере связана с грубыми, эгоистическими стимулами, гораздо чаще она мотивируется тонкими, альтруистическими побуждениями. Привязанность к близким, друзьям, радость за них, за их удачи могут быть чрезвычайно сильными. Наблюдаются восторженные порывы, не связанные с сугубо личными отношениями. Любовь к музыке, искусству, природе, увлечение спортом, переживания религиозного порядка, поиски мировоззрения – все это способно захватить экзальтированного человека до глубины души.
Другой полюс его реакций – крайняя впечатлительность по поводу печальных фактов. Жалость, сострадание к несчастным людям, к больным животным способна довести такого человека до отчаяния. По поводу легко поправимой неудачи, легкого разочарования, которое другим назавтра уже было бы забыто, экзальтированный человек может испытывать искреннее и глубокое горе. Какую-нибудь рядовую неприятность друга он ощущает болезненнее, чем сам пострадавший. Страх у людей с таким темпераментом обладает, по-видимому, свойством резкого нарастания, поскольку уже при незначительном страхе, охватывающем экзальтированную натуру, заметны физиологические проявления (дрожь, холодный пот), а отсюда и усиление психических реакций.

Гипертимические натуры всегда смотрят на жизнь оптимистически, без особого труда преодолевают грусть, вообще им нетрудно живется на свете. Благодаря усиленной жажде деятельности, они достигают производственных и творческих успехов, Жажда деятельности стимулирует у них инициативу, постоянно толкает их на поиск нового. Отклонение от главной мысли порождает множество неожиданных ассоциаций, идей, что также благоприятствует активному творческому мышлению. В обществе гипертимические личности являются блестящими собеседниками, постоянно находятся в центре внимания, всех развлекают. Они способны говорить и рассказывать без конца, только бы их слушали. Такие люди не могут наскучить, с ними интересно, они пересыпают свою речь прибаутками, остротами и никогда долго не задерживаются на одной теме.