Цитаты из книги Голодный прилив

После того как несколько дней приходилось сидеть на корточках или прямо на палубе, было странно ощутить опору за спиной и иметь возможность свободно болтать ногами, не опасаясь опрокинуться. Тело ее все еще хранило ритм покачивания лодки, а в ушах все еще стоял шелест ветра в мангровых зарослях.

Подлинная трагедия размеренной жизни заключается в том, что ее непозволительная роскошь становится очевидной, когда уже слишком поздно

Можно ли прославлять этот мир лучшим образом, чем так, как желал бы Поэт, говоря о гончарах и такелажниках, призывая:

...Покажи Ты простое ему, родовое наследие наше, Достояние наших ладоней и взоров

Он смеялся циничным смехом человека, который, никогда не веря в идеалы, что некогда исповедовал, воображает, будто никто другой тоже в них не верил. Велико было искушение сказать ему, что я о нем думаю, но вдруг меня с невероятной силой поразила мысль, что у меня нет права на самодовольство.

Мир не похож на часы. Не всегда все происходит вовремя.

— Но, Саар, Фокир не умеет ни читать, ни писать, как и многие из здешних детей. Чему вы будете учить их? Я не задумывался над этим вопросом, но ответ явился мгновенно. — Кушум, — сказал я, — я научу их мечтать.

— У наших детей нет времени на ерунду, — заявил он. — Большинство из них вынуждены помогать своим семьям добывать пропитание.

Я чувствовал, как сама жизнь наполняет мои вены. Отбросив зонтик, я запрокинул голову, открываясь ветру и солнцу. Как будто за ночь я отбросил прочь пустоту, которую так долго держал в руках.

Пия точно знала, что делают дельфины: они загнали стаю рыб на мелководье, и преследуемая добыча зарылась в ил в тщетной попытке ускользнуть от преследователей. А сейчас, прямо как кролики, выкапывающие морковку из грядок, дельфины выдергивали рыбу со дна реки.

Я видел, как они приближались, молодые и старые, ловкие и неуклюжие, со всей своей жизнью, поместившейся в узлах на их головах, и знал, что это о них говорил Поэт, когда сказал:

Подумать только, сколько лет у меня было времени в достатке, и все же я не написал ни слова. А сейчас, словно какая-то неуместная, неправильного пола Шахерезада, я пытаюсь отсрочить наступление ночи восторженным беглым пером...

Она вспомнила занятие, на котором преподаватель демонстрировал, как некоторые виды крабов фактически отстирывают среду, в которой живут, отскребая песчинку за песчинкой.

Когда горшок с крабами был полон, Фокир накрыл его сверху алюминиевой тарелкой и передал Пии, чтобы та опустила улов в трюм. Заглянув внутрь, она увидела полтора десятка крабов, которые злобно таращились на нее, щелкая клешнями. Когда она опрокинула горшок, они вывалились цепочкой и исчезли в глубине трюма в гневном взрыве цоканья и постукивания. Неожиданная красноречивая выразительность звука вызвала смех Пии.

Пия частенько завидовала тем из полевых биологов, кто нашел для себя фундаментальные исследовательские проблемы, — Джейн Гудолл в горах Кении, Хелен Марш в болотах Квинсленда. Не будучи по натуре амбициозной, Пия никогда не представляла, что нечто подобное может однажды встретиться и ей. И все же вот оно — и она наткнулась на это случайно, да еще ровно в тот момент, когда все, казалось, пошло наперекосяк.

Слово бадабон нравилось Нирмолу. Ему нравилось напоминать, что, как и английское “бедуин”, бадабон происходит от арабского бадийя, что означает “пустыня”. “Но «бедуин» — это просто англицизм от арабского, — говорил он Нилиме, — в то время как слово на бангла объединяет в себе арабский и санскритский корни, «бада» и «бон», то есть «лес». Как будто само слово — остров, рожденный от встречи двух языковых рек, как страна приливов рождается от слияния Ганги и Брахмапутры.

Когда вы слышите эту историю, вы видите реку определенным образом: как небесную косу, своего рода грандиозный водный канат, разворачивающийся по широкой, иссохшей равнине.

Его восхищение тетей было искренним: создавая собственный бизнес, он по-новому оценил, чего стоит наладить и поддерживать работу такой организации, как у нее, — особенно учитывая, что, в отличие от его агентства, фонд тетушки работал не для прибыли.

Изначально здесь поселились в основном земледельцы, которых привлекли в Лусибари обещания бесплатных земельных участков. Голод вынуждал их охотиться и ловить рыбу, и результаты зачастую были гибельными. Многие утонули, а еще больше стали жертвами крокодилов и водившихся здесь акул.

Нищета этого края была такой, что напомнила им о страшном голоде, опустошившем Бенгалию в 1942-м, — разве что в Лусибари голод и катастрофа стали образом жизни.