Честно сказать, я прочитала её через боль.
Книга утомляет своей перегруженностью, затянутостью, бесконечными страданиями и философскими рассуждениями. Всё что связано здесь с наукой не логично. Ценна здесь только сама идея, революционная для своего времени.
Если брать во внимание, что книга написана юной девушкой восемнадцати лет в начале 19 века, то она, конечно же, заслуживает внимание своей новизной для того периода. «Франкенштейн» является образчиком своей эпохи, и в нём сильно выражены черты романтизма.
В наше время читать её ради лёгкого удовольствия вряд ли получится. В «Франкенштейне» есть ключевые для романтизма мотивы.
Написана она очень возвышенным, высокопарным языком. Романтизм тогда требовал именно такой высокой, почти торжественной интонации. Но Мэри Шелли здесь переплюнула всех, я бы сказала это язык эпохи приправленный её авторским стилем. Читается это монотонно и скучно. Для читателя 21 века это тяжело, местами даже утомительно. «Я повсюду вижу счастье, и только мне оно не досталось. Я был кроток и добр: несчастья превратили меня в злобного демона. Сделай меня счастливым, и я снова буду добродетелен».
Предложение перегруженные, тяжеловесные. «Торжественное безмолвие этих тронных залов Природы нарушалось лишь шумом потока, а по временам – падением камня, грохотом снежной лавины или гулким треском скопившихся льдов, которые, подчиняясь каким-то особым законам, время от времени ломаются, точно хрупкие игрушки».
Половина текста – бесконечно длительные описания душевных переживаний и философствований. «Эти возвышенные и величественные картины давали мне величайшее утешение, какое я способен был воспринять. Они поднимали меня надо всем мелким,и если не могли развеять моего горя, то хотя бы умеряли и смягчали его. Они отчасти отвлекали от мыслей, терзавших меня последний месяц».
Все персонажи «на редкость кроткие и добрые создания», а единственный персонаж, который воплощает зло, при этом человеком не является. В жизни люди сложнее, в них есть и хорошее, и ворчливое, и усталое, и противоречивое. И хочется, чтобы в книге они также были живыми, каждый со своими недостатками, а не как из рекламы Колгейта.
И говорят они в одной манере. У них совершенно отсутствуют любые отличительные черты и индивидуальность. Закройте имена, и вы не отличите одного от другого.
Элизабет: «Святая душа Элизабет озаряла наш мирный дом подобно алтарной лампаде. Вся её любовь была обращена на нас; её улыбка,нежный голос и небесный взор постоянно радовали нас и живили». «Она была нежна и ласкова, но в то же время исполнена внутреннего достоинства; её кротость не была слабостью, а скорее свидетельством чистоты и благородства души».
Альфонс Франкенштейн (отец Виктора): «Он был человеком редкой доброты и твёрдых принципов; его слово было законом не из-за власти, а из-за уважения, которое он внушал каждому».
Генри Клерваль: «В нём сочетались живость воображения и сердечная доброта; он умел радоваться простым вещам и заражать этим настроением всех вокруг»; «Казалось, ничто дурное не могло найти места в благородной душе Клерваля»; «Он был одарён самой светлой и радостной натурой; ничто не могло омрачить его весёлости, и даже в самых мрачных обстоятельствах он умел находить повод для надежды».
Роберт Уолтон: «В его письмах сквозила искренняя жажда открытий, но вместе с тем и чуткость к чужой боли: он не был холодным искателем славы, а человеком, способным глубоко сопереживать».
Жюстина Мориц (подсудимая девушка): «Позвольте же мне рассказать о подсудимой... Всё это время она казалась мне на редкость кроткими добрым созданием»; «Это удивительный, бесконечно обаятельный и жизнерадостный характер. Ты и сам был глубоко привязан к ней и, помнится, сказал однажды, что одного взгляда Жюстины достаточно, чтобы рассеять дурное настроение у кого угодно, а её открытое и всегда сияющее лицо буквально покоряет того, кто видит его впервые»; «Она наделена от природы глубоким и ясным умом, добра и необыкновенно хороша собой».
Я понимаю, что эта «идеальность» и пафос – художественный приём автора: на фоне безупречного, светлого мира трагедия Виктора и монстра ощущается острее. Но именно поэтому читать роман сегодня тяжело: он требует от читателя другого темпа мышления.
Поговорим о зле во плоти – создании Виктора. Удивительно, для человека науки, коим является наш уважаемый герой, совершенно не поддаться сомнениям в отношении природы и, что самое главное, развитии сего существа. (Простите,кажется, я заразилась от Мэри).
Итак, «чудовище» очнулось, и «Множество ощущений нахлынуло на меня сразу: я стал видеть, чувствовать, слышать и воспринимать запахи – и всё это одновременно».– Ребёнок ведь когда рождается тоже запоминает как на него нахлынули все ощущения. Ещё и понимая суть этих понятий.
В чём природа этого существа? Он зомби? Душа в чужом теле? А может, что-то новое? Но любое создание должно учиться и развиваться, здесь же мы видим уже сформированного взрослого «человека». Хоть нам и пытаются доказать, что он обучался у семьи из хижины, но во-первых это выглядит очень неправдоподобно, а во вторых до этот момента он же как-то жил и мыслил. Обучение его происходило совершенно непонятным образом, он как-то из соседнего сарая видел и слышал, что происходило в хижине, включая письменность! Как можно так выучить язык - не понятно. У меня на этот вопрос только один ответ - автор об этом не подумала, для неё этот аспект не казался важным, либо просто не пришел в голову.
Мэри даже не пытается придумать объяснение этому феномену, не наделяет Виктора интересом к этому вопросу. Очень начитанный человек науки совершенно не задумывается о том, что же он создал и как это функционирует.
Это не научная позиция, а романтическая. С точки зрения науки поведение Виктора выглядит неестественно, но с точки зрения романтической всё на своих местах: Виктор должен отказаться от ответственности – иначе нет трагедии. Но с точки зрения логики персонажа это абсолютно неестественно: ты создал живое существо, и тебя не интересует, как оно работает?
Вот «демон» убегает в лес, и в его речи постоянно встречаются несостыковки и противоречия: «Накануне выпало много снега, и поля скрылись под ровной белой пеленой; это зрелище повергло меня в грусть, а ноги мерзли на холодном, влажном веществе, покрывавшем землю». – Сначала он прямо говорит, что выпал снег, а потом «вспоминает» о том, что он недавно сотворён и ещё не может знать этого понятия, потом снег превращается в «непонятное вещество».
«Наконец я заметил на пригорке хижину, вероятно,выстроенную для пастухов. Такого строения я ещё не видел и с любопытством осмотрел его». – Что за строение, не понятно, но вот кто такие пастухи, он знает и может провести параллель.
А дальше уже просто чудеса начинаются, образованный зомби нам попался: «Зато хижина привела меня в восхищение; сюда не проникал снег и дождь, пол был сухой – словом, хижина показалась мне тем роскошным дворцом, каким был Пандемониум для адских духов после их мук в огненном озере».
Много раз я слышала этому "объяснения", мол он ведь научился речи и только потом через призму знаний описывает прошедшие события, но мы ведь уже подвергли сомнению подобное обучение.
Я не собираюсь спорить с веками восторженных рецензий. Я просто человек, который взял книгу и честно пытался ей проникнуться. Мне было тяжело пробираться сквозь тяжеловесные фразы. Идеальная доброта всех героев делала их картонными, а логические несостыковки не добавляли достоверности истории.
При этом я не отрицаю ценность книги и честно говорю, как она видится современным читателем. «Франкенштейн» – это важная книга, которая задала каноны научной фантастике и готике, но для современного человека она скорее станет вызовом, чем источником удовольствия.
Трудно концентрироваться на смысле, когда спотыкаешься о форму.
4 понравилось
