Лесков

Ему снится, что его вводят в античный Храм искусства. Храм этот наполнен отнюдь не ангелами и праведниками, свою красоту ему являют совсем иные существа:

«…все девы и юные жены стыдливо снимали покрывала, обнажая красы своего тела; они были обвиты плющом и гирляндами свежих цветов и держали кто на голове, кто на упругих плечах храмовые амфоры, чтобы под тяжестью их отчетливее обозначалися линии стройного стана – и всё это затем, чтобы я, величайший художник, увенчанный миртом и розой, лучше бы мог передать полотну их чаров-ничью прелесть»76.

Как видим, самое прекрасное в этом сне внезапно оказывается воплощено в девах и юных женах, к тому же обнаженных.

По правде сказать, “Телеграф” юнговского издания представлял собою немало смешного, но всё-таки он есть дедушка киевских газет. Денег у Юнга на издание долго не было, и, чтобы начать газету, он прежде пошел (во время Крымской войны) “командовать волами”, то есть погонщиком. Тут он сделал какие-то сбережения и потом всё это самоотверженно поверг и сожег на алтаре литературы. Это был настоящий литературный маньяк, которого не могло остановить ничто, он всё издавал, пока совсем не на что стало издавать. Литературная неспособность его была образцовая, но, кроме того, его и преследовала какая-то злая судьба. Так, например, с “Телеграфом” на первых порах случались такие анекдоты, которым, пожалуй, трудно и поверить: например, газету эту цензор Лазов считал полезным запретить “за невозможные опечатки”. Поправки же Юнгу иногда стоили дороже самых ошибок: раз, например, у него появилась поправка, в которой значилось дословно следующее: “во вчерашнем №, на столбце таком-то, у нас напечатано: пуговица, читай: богородица”. Юнг был в ужасе больше от того, что цензор ему выговаривал: “зачем-де поправлялся!»

Параллельно Андрей Николаевич преподавал в Высшей пограничной школе ОГПУ. Курсанты его любили – за острословие, широкий кругозор, пословицы и поговорки, которых он знал бессчетно и сыпал ими на русском, украинском и польском: «На занятия Лескова, как правило, собирался весь командный состав курсов, его любили послушать. В перерывах и по окончании занятий Андрея Николаевича долго не отпускали. Он всегда был окружен плотным кольцом курсантов, которые донимали его самыми разнообразными вопросами, и он никогда не оставлял их без ответа.

Лесков и в самом деле умел писать «без кудряшек» – обошелся же без них в так понравившемся Толстому «Совестном Даниле» и «Прекрасной Азе». Ему было лестно сочинять сказку на сюжет высокочтимого им писателя, однако новых тем Лев Николаевич уже не предложил. Сама эта история, похоже, Толстого зацепила: подарил недурному писателю сюжет, а тот его запорол, напустил в рассказ каких-то подлезлых зайцев, хромых журавлей, драных коз, а овец так и вовсе целое стадо.Восемь лет прошло после публикации лесковской сказки и три года после смерти Лескова, а Толстого всё не отпускало. 12 июня 1898-го он записал в дневнике: «Лесков воспользовался моей темой, и дурно.

Ясная притча о главном – о ценности настоящего, происходящего в данный момент, – под пером Лескова обратилась в балаган и раешник! Лесков придумал государство короля Доброхота, который никак не мог получить ответы на три проклятых вопроса. Он добивался их сначала у старцев-отшельников – те, поскольку ходить уже не могли, были доставлены к нему в соломенных плетушечках: на дно каждой настлали «сена пахучего и мягкого волокнистого мху с старой сосны», а сверху присыпали «пухом и драными перьями, чтобы было во что закопаться пустынничкам»

Во второй половине 1880-х Лесков погружается в литературные эксперименты, жонглирует разноцветными шариками жанров: сказки, «рассказы кстати», рождественские истории, легенды или вдруг аллегория о Помпоне – адвокате, дельце, любимце женщин. Но внезапно выясняется, что Помпон – карликовая разновидность астр, поэтому и окружают его Душистый Горошек, Ноготки, Скабиоза, одуванчики и «зеленомясая дыня с яблочным запахом»868. Факир-автор превратил в цветок реального человека, Паира (Петра) Львовича Розенберга, того самого, который когда-то от имени еврейского сообщества попросил его написать записку о положении евреев в России, миниатюрного брюнета-франта869, послужившего прототипом и для другого лесковского героя – Пумперлея из одноименного рассказа. Его невозможно было не заприметить: почти карлик с бритой губой, черной бородкой и ежиком волос, притом с репутацией донжуана.