Чудеса в решете

Графиня судорожно схватила журнал и на великолепном французском языке прочла указанное мужем место:

"В предстоящем зимнем сезоне модными сделаются опять худые женщины. Полные фигуры, так нашумевшие в прошлом сезоне, по всем признакам, несомненно, должны выйти из моды".

Приятно, очень приятно следить со стороны за человеком, который в простоте душевной уверен, что все звенья цепи его поступков скрыты от чужого взгляда и, потому он, – вышеупомянутый человек – простодушно и бесстыдно распускается пышным махровым цветком.

…Графиня вошла в бальную залу – и ропот восхищения пробежал среди блестящих гостей… Она была одета в платье из серебристого фая, отделанного валансьенскими кружевами и лионским бархатом… На мраморной шее сверкало и переливалось роскошное бриллиантовое колье, в ушах мерцали теплым светом две розовых жемчужины, царственная головка венчалась многотысячным паради из перьев райской птицы.

– Стыдитесь! О погоде заговорили. Неужели, у вас с дамой нет более содержательного разговора?

– Так придёте?

– Я приду с одним условием: дайте мне слово, что вы не позволите себе ничего лишнего.

– Лишнего? Что вы, Оленька?!. За кого вы меня принимаете. Ничего лишнего. Будет самое необходимое.

Цвела сирень, цвела акация, цвело всё, на что только падали жаркие поцелуи солнца, и все мы ходили, как полупьяные.

И умягченный, обласканный, облегченный, пошел Мохнатых домой, с тихой нежностью прислушиваясь к весёлому, радостному звону пасхальных колоколов.

- Отчего вы не пришли ко мне?

- Я? К вам? Зачем?

- Женщина не должна спрашивать: "зачем?". Она должна идти к мужчине без силы и воли, будто спящая с открытыми глазами, будто сомнамбула.

Графиня Бырдина – красавица роскошного телосложения лежала на изящной козетке и читала роман в желтой обёртке, из французского быта. Её высокая пышная грудь, как волна в прилив, вздымалась лёгким дыханием, белые полные руки соперничали нежностью с лёгкой воздушной материей пеньюара, а волнистая линия бёдер свела бы с ума самого записного анахорета.

Когда я взглянул на его открытое, сиявшее искренностью и правдивостью лицо – я подумал: я ему не верю, вы ему не поверите… Никто ему не поверит. Но он – сам себе верит.

А вот так романисты должны писать теперь…

…Графиня вошла в бальный сарай – и ропот восхищения пробежал среди блестящих гостей… На графине было платье из роскошного зеленого ситца, отделанное настоящими костяными пуговицами… На алебастровой шее сверкало и переливалось роскошное колье из кусочков каменного угля, в крохотные ушки были продеты две изящных, еще не использованных, спички, а царственная головка венчалась пером настоящей многотысячной домашней курицы.

Подходил один знакомый к другому и, краснея и запинаясь и желая провалиться сквозь землю, тихим, умирающим голосом спрашивал:

– Не можете ли вы одолжить мне пятьдесят рублей на две недели?

– Знаете что? – находчиво возражал капиталист. – Я лучше одолжу вам два рубля на пятьдесят недель.

Молодой Человек надавил пальцем пустой кружочек, оставшийся от бывшего звонка, стукнул ногой в дверь и кашлянул – одним словом, проделал все, что делают люди в наш век пара и электричества – чтобы им открыли дверь.

– Раньше много чего зря делалось. У меня, например, был человек, который стоял у дверей, и если кто-нибудь приходил ко мне, он шел впереди него и говорил, кто пришёл.

– Да зачем тебе? Ты бы и сам через минуточку увидел бы.

– Так было принято. Много чего зря делали. Мы с мамой, например, раз в месяц бал закатывали.

– Во что закатывали?

Долго сидели молча, угрюмые, раздавленные суровой действительностью.

– Ну, и страна! – крякнул председатель. – За какое мошенничество ни возьмись – все невыгодно!

И было время: граммофон хрипло заревел упоительный вальс, танцующие сняли ботинки, чтобы зря не трепать подметок, – и пары, шлепая изящными пятками, закружились…

– А, может быть, у него с детства было стремление к лягушечьей жизни и только влияние родителей удерживало его от этого ложного шага. Ну, а потом… Эх, молодость, молодость!

Так иногда хочется пойти за кулисы к акробату и расспросить его – как это ему вздумалось сделать карьерой – ежевечернее влезание на голову своему ближнему.

Дождь барабанил по крыше веранды, официанты дремали у стен, мы тихо беседовали, а в это время на сцене уже появился «человек-лягушка». Спрашивается: как всякий такой человек мог добраться до решения – сделаться человеком-лягушкой? Осенила ли его эта мысль сразу, когда он мирно сидел на берегу тинистого пруда, наблюдая действия просто-лягушек… Или эта мысль постепенно, исподволь росла в нем и крепла.

Тут просто звучит замаскированная молитва фарисея; благодарю тебя, Господи, что я не похож на него.