Цитаты из книги A Sinistra

– Подождите, – сказал я. – Насколько я помню, Шарабан-Мухлюев сам нейросетевой конструкт. – Я в это не верю, – ответил Ломас. – Ни одна нейросеть не способна на такой градус мизогинии. У них блок. Это рука классика, сомнений нет. Такое не подделать, как звездную ночь у Ван-Гога.

ходить по его поверхности легче всего окажется тем, кто шагает как большинство.

Верно говорят мудрецы – глядя на мир, мы видим только собственные отражения...

Не ты крутишь педали. Это Бог тебя крутит. Смотрит на тебя и думает – вот этот, интересно, поймет?

Но большинство дам, увы, ведет себя так, словно у них под юбчонкой не вчерашняя куропатка в луковом соусе, а что-то неслыханное и невиданное с большим сверкающим брильянтом в центре.

– Чего вы тянете? – Гримуар велел утвердиться на троне. У меня нет уверенности, что это уже произошло. Ломас засмеялся. – Такой уверенности у вменяемого властителя не появится до смерти. Думаю, причина ваших колебаний именно во внутреннем конфликте. Марко боится своего гримуара...

Я не узрел ничего нового в философском смысле (после Аристотеля с Платоном подобное вообще невозможно).

Когда люди молодые, они думают, что будут ехать долго-долго, все рассмотрят, поймут и разрулят. Когда старые, понимают, что приехали очень быстро, при этом отнюдь не стронулись с места и видели только забор, а руль был приварен к раме.

«Попасть под власть своих желаний – огромная привилегия, – отозвался гомункул. – Большинство живет и умирает под властью чужих. И даже этого не знает…»

Но что есть юность? Пора, когда все главные удары, пинки и плевки судьбы ещё впереди... Разве это благо?

Без Бога мы и мига не проживём — будет негде и некому...

Значит, все идет по плану

Не бойся человеческих мнений

Тогда не было травм, Маркус, потому что для них не существовало рынка. Отсутствовал спрос, поэтому не возникало предложения.

Увы, любые привычки ума со временем ведут к заблуждению, ибо мешают нам видеть меняющийся мир непредвзято. Они удерживают нас в прошлом.

— Бог про нас помнит? — усмехнулся я. — Немцы говорили, он умер. А евреи считают, что они начали проклял.

Ещё размышлял, конечно. Мысли в голову проходили разные. Вспомнил опять про волшебную лису. Она ведь как из нашего мира уехала? Поняла, что сама его создаёт своим хвостом. А дальше в книге было странно, я даже не въехал сразу, когда читал. Мол, бесхвостая обезьяна — так лиса называла человека — должна сама разобраться, как создаёт мир и чем наводит на себя морок... Думаю, об этом, думаю и кручу педали... И тут всё и случилось.

Там же обитали духи, сотканные из ненависти и гордыни, презрения и нетерпимости. Но главной мерзостью были духи зла, надевшие маску любви. Я много раз ощущал их присутствие на земле, просто не понимал, что именно передо мной.

Чем больше твое стадо овец, тем быстрее ты седеешь от воя волков. Я мог получить любое количество золота и знал, что счастье и душевный покой нельзя за него купить. Когда в нищете размышляешь о богатстве, кажется, что это осуществимо. Но жизнь отчего-то превращает «свободу от забот», которую якобы можно купить за большие деньги, в ежедневный страх этих денег лишиться...

Понял я, что Господь меня своей любовью согрел и высокой мыслью надоумил. Хотел я от него спрятаться в придурковатой сложности, а он меня впустил в свою добрую простоту. Собирался от него удрать на своём тренажёре, а на деле к нему вернулся... Долго я плакал, как это понял, и вся душевная грязь из меня с теми слезами вышла. Взял я вторую икону и поставил с другой стороны тренажёра. Перед рулём.