Цитаты из книги A Wild Sheep Chase

Он был лучше меня лишь тем, что играл на
гитаре. Я был лучше его лишь тем, что умел мыть посуду. Гитаристы, как правило,
никогда не моют посуду. Повредишь себе палец - и больше незачем жить на свете.

Глупости. Того, что мне не известно, гораздо больше.

Но лично я всегда стараюсь думать, что это - лишь очередное испытание, посылаемое нам свыше. А нервничать - значит уступать своим слабостям и душевным искусам.

Друзья по скуке - лучшие друзья.

Я доживал свой двадцать первый год, через две-три недели уже стукало двадцать два. Ни надежды в ближайшее время закончить университет, ни причины бросать его на полдороге. На распутье сомнений и разочарований уже несколько месяцев кряду я не решался сделать в жизни ни шага.

Вспоминать всё задним числом давно уже стала частью моей натуры

Я вдруг ощутил, что в этом мире, пожалуй, так ни черта и не изменилась за прошедшие десятилетия.  Ни черта, кроме имён певцов и названий песен. Да кроме, пожалуй, ещё того, что я прожил десяток лет

Что-то забудет память. Что-то скроется с глаз. Что-то умрет. В этом не должно быть особой трагедии.

Рябины пылали жарко-алым огнем вдоль обочин, а душу все равно пронизывал мелкий неприятный озноб. Плохо ли, хорошо ли шли дела в лавках, было уже не важно - атмосфера фатальной зябкости, царившая на этой улице, как будто отражала душевное состояние всех ее обитателей вместе взятых. Воздух, казалось, навеки впитал в себя все неприметные судьбы и непримечательные деяния населявших этот город людей.

Прошло еще добрых полминуты, прежде чем она медленно, как-то механически подняла лицо от стола - и застыла опять, упершись бессмысленным взглядом в горшок с пересохшей геранью. Чуть намокшие от слез паутинки волос прочеркивали на щеке три-четыре беспорядочных штриха. Аура едва уловимой влаги расходилась от нее волнами по комнате.

Сев за стол напротив, я стиснул пальцами веки. Свежий солнечный луч разрезал крышку стола пополам: я -на свету, она - в полупризрачных сумерках. У сумерек не было цвета. На столе громоздился горшок с пересохшей геранью. За окном кто-то выплеснул воду на улицу: звонкий шлепок воды о дорогу- и запах сырого асфальта.

– Интересно... Я умру – ты так же напьешься? – Пил я вовсе не из-за похорон. Ну, разве что, первую пару рюмок...

Три огромные вороны взлетели над золотыми коронами березовой рощи, описали круг в небе и приземлились на парапете набережной. Они казались актерами, изображавшими горстку сторонних наблюдателей в пьесе постановщика-авангардиста.

Все в зеркале было совершенно обычным - кроме, пожалуй, одной детали:

отражение почему-то не выглядело отражением. Как если бы это не я разглядывал

себя в зеркале, а наоборот - тот, кто был по ту сторону, разглядывал меня как

свое отражение. Я поднес правую руку к лицу и потер подбородок ладонью. Тот, кто

был по ту сторону зеркала, в точности повторил за мною мой жест. Или, может

быть, это я повторил за ним его жест? Я уже не был уверен в том, что тер

подбородок по собственной воле.

Что ни говори, а ходить по прямой не такое и простое занятие.

Она сидела, распростершись грудью на кухонном столе. Лицо на сплетенных запястьях, профиль под каскадом густо-черных волос. Дорожка незагорелой кожи пробегала под волосами от шеи к затылку. Под мышкой, из открытого рукава полотняного платьица, какого я раньше не видел на ней, едва различимо проступала полоска лифчика.