Four Thousand Weeks: Time Management for Mortals

Поначалу кажется, что эта стратегия работает, потому что выпивка временно заглушает неприятные эмоции. В долгосрочной перспективе, однако, это приводит к катастрофическим последствиям. Несмотря на все ваши попытки забыть о своем опыте, правда в том, что вы все еще там, где вы есть: застряли в неблагополучной семье или в деструктивных отношениях, страдаете от депрессии или от последствий детской травмы. Поэтому негативные чувства неизменно возвращаются, и, чтобы заглушить их, требуются более крепкие напитки. Только теперь у алкоголика появляются дополнительные проблемы: нужно не только изо всех сил глушить свои эмоции, употребляя спиртные напитки, но и стараться контролировать само пьянство, чтобы оно не привело к потере отношений, работы или даже жизни. У пьющего человека рано или поздно возникает больше сложностей на работе и дома, а кроме всего прочего, он начинает мучиться от стыда за свое поведение. Все это провоцирует новые отрицательные эмоции, а их, опять же, легче всего заглушить большим количеством спиртного. Возникает порочная спираль, которая составляет психологическое ядро зависимости. Вы знаете, что должны остановиться, но вместе с тем не можете этого сделать: то, от чего вы страдаете, – алкоголь, – теперь кажется единственным средством контроля над негативными эмоциями. А они, в свою очередь, вызываются пьянством.

«Дело не просто в том, что человека прерывают, – пишет Паркс. – Дело в том, что человек сам склонен прерываться». Дело вообще не в том, что мы слишком заняты или слишком часто отвлекаемся. Скорее, мы не желаем признавать истину: у чтения имеется собственное расписание. Вы не можете сильно торопить его, потому что тогда чтение начинает терять смысл. Оно, можно сказать, отказывается сотрудничать с нашим желанием контролировать время. Иными словами, серьезное чтение просто требует времени, как и многие другие аспекты реальности. А нам просто не хочется это признавать.

Новшества как бы обещают, что на этот раз мы, возможно, добьемся, чтобы все шло достаточно быстро, чтобы мы чувствовали, что полностью контролируем разворачивающееся перед нами время. И поэтому каждое напоминание о том, что на самом деле мы не можем достичь такого уровня контроля, начинает казаться еще более неприятным. Получив возможность разогреть ужин в микроволновке за 60 секунд, вы начинаете воображать, будто это можно сделать и мгновенно, за 0 секунд. И то, что приходится ждать целую минуту, расстраивает вас еще сильнее. (Вы, наверное, заметили, как часто на дисплее офисной микроволновой печи значится 7 или 8 секунд до окончания предыдущего цикла разогрева. Эта цифра точно отображает момент, когда терпение сотрудника, который пользовался микроволновкой до вас, лопнуло.) И даже если лично вам удастся преисполниться спокойствием и дождаться конца работы микроволновки, это, увы, не будет иметь большого значения. В конечном итоге вы все равно будете страдать от нетерпения на уровне социума. Как только большинство людей поверит, что человек в состоянии ответить на 40 электронных писем в час, ваша дальнейшая работа может начать зависеть от того, можете ли вы это делать, и неважно, что по этому поводу думаете вы сами.
Возможно, это нарастающее чувство дискомфорта, желание ускорить реальность наиболее ярко проявляются в чтении. В последнее десятилетие все чаще можно услышать от разных людей о чувстве, охватывающем их, когда они берут в руки книгу. Это чувство они называют беспокойством или рассеянностью, но на самом деле это форма нетерпения, отвращение к тому факту, что процесс чтения занимает больше времени, чем хотелось бы.

Когда вы почти всегда относитесь к времени как к инструменту, настоящий момент начинает терять смысл. И в том, что ощущение бессмысленности проявляется как кризис среднего возраста, вполне закономерно, потому что середина жизни – это время, когда многие из нас впервые по-настоящему осознают приближение смерти. А осознание смертности заставляет задуматься о том, как бессмысленна жизнь исключительно ради будущего. Какой смысл постоянно откладывать удовлетворение на потом, если спустя некоторое время у вас не останется никакого «потом»?
Самый пессимистичный из всех философов, Артур Шопенгауэр считал пустоту подобной жизни неизбежным следствием природы человеческих желаний. Мы только и делаем, что преследуем различные цели, которых желаем достичь. Но любой результат – например, получение должности в университете – существует в двух вариантах: либо он еще не достигнут (и вы не удовлетворены, потому что еще не имеете желаемого), или уже достигнут (и тогда вы несчастливы, потому что у вас больше нет цели, к которой можно стремиться). Следовательно, как выражается Шопенгауэр в своем главном труде «Мир как воля и представление», для людей наличие объектов желаний, вещей, которые вы хотите сделать или получить, неизбежно сопряжено со страданием и болью, потому что не иметь их плохо, но получать, возможно, даже хуже: «Если же у человека не оказывается объектов желания, потому что слишком легкое удовлетворение тотчас же отнимает их у него, то его одолевает страшная пустота и скука, то есть его существо и сама жизнь становятся для него невыносимым бременем. Таким образом, его жизнь качается, подобно маятнику, взад и вперед между страданием и скукой». Но если брать в расчет непредельные занятия, то оказывается, что есть вариант, который Шопенгауэр, возможно, проглядел. Речь о частичном решении проблемы потребительского отношения ко времени. Возможно, нам стоит включить в повседневную жизнь больше вещей, которые мы делаем ради них самих, то есть проводить часть времени за занятиями, от которых ничего не хотим, кроме как ими заниматься.

Большинство людей ошибочно считает, что все, что нужно, чтобы перестать работать, – это не работать. Создатели Шаббата понимали, что задача куда сложнее. Невозможно переключиться легко и без проблем, подобно тому, как вы проваливаетесь в сон в конце долгого дня. Цитируя Кота в шляпе, персонажа книги Доктора Сьюза, «веселиться весело, если знаешь как». Вот поэтому пуританская суббота и иудейский Шаббат предъявляют к людям столько требований, которые нужно точно соблюдать. К дню отдыха необходимо основательно готовиться, по меньшей мере убраться в доме, запастись едой и вымыться. Правила существовали не для того, чтобы мучить верующих. Они были нужны для того, чтобы до людей дошло: прервать бесконечный круг работы можно только огромным усилием воли. А чтобы это было легче делать, требуются привычка и давление общества.

Социальные психологи называют неспособность отдыхать отвращением к безделью, из-за чего создается впечатление, будто это очередная маленькая человеческая слабость. Но в своей знаменитой теории протестантской трудовой этики немецкий социолог Макс Вебер утверждал, что это одна из ключевых составляющих современной души. Согласно Веберу, это явление зародилось в Северной Европе у христиан-кальвинистов. Они верили в доктрину предопределения, согласно которой человеку задолго до рождения предназначено быть избранным, то есть после смерти оказаться в раю, или проклятым, и потому провести вечность в аду. Ранний капитализм, утверждает Вебер, получил основательный заряд энергии от кальвинистских предпринимателей и торговцев, считавших, что неустанный тяжелый труд – один из лучших способов доказать (другим, но также и себе), что они принадлежат к первой категории, а не к последней. Вторая предпосылка капитализма по Веберу – их привычка жить скромно: когда люди целыми днями усердно трудятся, получают огромные доходы, но при этом все же не считают себя вправе на роскошества, это неизбежно приводит к накоплению больших капиталов.

Для античных философов отдых был не средством для достижения какой-то цели. Напротив, он был целью, для которого все остальные занятия были средством. Аристотель утверждал, что настоящий отдых (под которым он подразумевал рефлексию и философские размышления) принадлежит к числу высших добродетелей, потому что он ценен сам по себе. Тогда как другие добродетели, например проявленное на войне мужество или благородное поведение в правительстве, хороши лишь тем, что приводят к чему-то другому. В переводе с латыни «дело», negotium, означает буквально «не отдых»; в этом отражено представление, что работа – это отклонение от высшего человеческого призвания. При таком понимании работа может быть неизбежной необходимостью для некоторых людей, в частности рабов, чей тяжкий труд давал возможность отдыхать гражданам Афин и Рима, но в целом это занятие недостойное, и уж конечно, не в нем смысл жизни.

Вы и так присутствуете в настоящем моменте, зачем специально вызывать это состояние? Стараться «жить моментом» подразумевает, что вы каким-то образом отделены от момента, пытаетесь в него войти, и эти попытки могут закончиться успехом или неудачей. Сколько бы мы ни вспоминали об отрешенности и покое, усилия, прилагаемые, чтобы быть здесь и сейчас, это очередная попытка использовать настоящий момент исключительно как средство для достижения цели. А цель все та же: ощутить себя хозяином своего времени. Дискомфорт, который вы испытываете, когда слишком усердно стараетесь жить моментом, возникает от того, что вы за уши тянете себя в настоящее, стараясь изменить свои отношения с моментом, хотя на самом деле этот момент – все, чем вы вообще являетесь.